Православный календарь
Праведная Елисавета.
18 сентября 2019 г. ( 5 сентября ст.ст.), среда.
Седмица 14-я по Пятидесятнице. День постный.
Прор. Захарии (икона) и прав. Елисаветы (икона), родителей св. Иоанна (икона) Предтечи. Прмч. Афанасия (икона) Брестского. Мчч. Фифаила и сестры его Фивеи (Вивеи). Мц. Раисы (икона) (Ираиды). Мчч. Иувентина и Максима воинов. Мчч. Урвана, Феодора и Медимна и с ними 77-ми мужей от церковного чина, в Никомидии пострадавших. Мч. Авдия (Авида) в Персии. Блгв. кн. Глеба (икона), во св. Крещении Давида. Мч. Сарвила (Gr. Cal). Мч. Евфимия. Обретение мощей прп. Александра исп. Оршанской иконы Божией Матери.
Две Клеопатры
Благодарности
Благодарность Благодарственное письмо
все благодарности
Благословения
все благословения

СТОХОД

СТОХОД ‒ река, унесшая в Лету Русскую Императорскую Гвардию

О генерале М.В. Алексееве, Верховном Главнокомандовании
и уничтожении Русской Императорской Гвардии в Великую войну


Моему другу Павлу Рыженко,
чья дорогая Русскому сердцу картина «СТОХОД»
дала импульс, и стала стимулом к проведению
сего исторического расследования

СОДЕРЖАНИЕ

Новая военная элита против Империи

Алексеев Михаил Васильевич
Начало пути
От начальника штаба армии до главнокомандующего фронтом

Верховный Главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич и его Ставка
Почему Государь решил принять бремя Верховного Главнокомандования на себя и как это восприняла Армия
Николай Николаевич, как неформальный лидер «прогрессистов»
Истоки популярности Великого Князя у «образованного общества»
Единство либералов и революционеров в борьбе с троном
Их тактика была проста и бесхитростна
В Империи возникла двойственность... Престиж Царя умалялся
Первое впечатление от Великого Князя и его свиты
Растерянность и ярость в Ставке Великого Князя...
В Могилеве составился заговор
Во имя блага России?
О «военном гении Великого Князя» или «Стратегический примитив»
Царьград или посад Дрыщув, что сердцу «ставскому» дороже?
Надвигалась катастрофа и Россию спас Царь
Психокоррекция мировоззрения
Харизма Государя
Государь и аппарат Его Ставки

Гвардия погибает, но не сдается...
Немцы были остановлены ‒ Гвардия под Сморгонью
Гвардия восстанавливает боеспособность
Странные идеи генералов Алексеева и Брусилова
Роль Гвардии была предрешена
В выборе направления удара обвинили потом руководство Гвардии
Последние бои Императорской Гвардии
Уничтожение Гвардии в болотах Стохода
Недооцененный военный талант
Успех Гвардии Ставке не нужен
С уходом Безобразова гвардия предоставлена самой себе

Гвардия в боях под Шельвовом
3 сентября 1916 года ‒ Какова была цель этой атаки?
Не подготовка атаки, а предупреждение врагу
Пусть их судит Бог и военная коллегия...

Бой 7 сентября 1916 года
На тысячи смертей устремляясь...
Атакует 2-й Преображенский!
Итоги дня
Отправил их обратно к Каледину
Вмешался лично Государь Император
Как это было

Верная Гвардия

После Ковеля
На почве переутомления канцелярской работой
Вернулся в Ставку не долечившись...
Последние дни Русской Императорской Гвардии
2-й Преображенский к подавлению мятежа готов

Генерал Алексеев против 2-го батальона
Почетная задача идти на город Петроград и его усмирить
Генерала Алексеева мы не знаем
Подведем черту

Расплата
В чем ошиблись генералы-изменники
Неудачи или даже неуспеха у нас с весны быть не могло ‒ Царь снаряды запас
Последние шаги
Подведем итоги 
Новая военная элита против Империи

Роль начальника штаба Ставки Верховного Главнокомандующего в Великую войну, генерала Михаила Васильевича Алексеева в крушении и гибели исторической России столь значительна и притом до сих пор не осознанна, что для верного освещения этой роли пришлось провести детальное военно-историческое расследование. В фигуре Алексеева как в капле воды отразился дух российской «разночинной», в частности военной, элиты, шедшей на смену элите старой, дворянской, служивой, с многовековыми традициями верности прежде всего Царствующему Монарху.

Ярким представителем новой элиты в войну японскую был, например, «главный герой» Записок генерала Федора Петровича Рерберга1 генерал Алексей Николаевич Куропаткин. Эти Записки послужили и основой постановки самой проблемы о феномене «новой военной элиты» и ее роли в подготовке крушения Российской Империи, равно как и в самом крушении.

Новая элита, Царской милостью выдвинувшаяся на высшие посты в руководстве армии империи, парадоксальным образом не ощущала себя связанной чувством благодарности Императору и Империи, но напротив, свое выдвижение приписывала исключительно своим заслугам, которые по ее мнению, «реакционной монархией» недооценивались. Это сближало новую военную элиту с «прогрессивной общественностью», в состав которой входила большая часть русского образованного общества, на сей раз, к сожалению, всех сословий. Взрывной рост этой военной элиты, состоящей в массе своей из выпускников Академии Генерального Штаба, пришелся как раз на последнее царствование, поскольку именно на него пришлись и войны, так называемого нового времени, потребовавшие огромного числа «образованных военных» во всех родах сухопутных войск, на флоте и в авиации.

Взаимное недоверие между Престолом и верхушкой «общества», возникшее со времен подавления восстания декабристов, стало особенно заметным в последнее царствование. Количество верных людей в окружении Императора стало катастрофически снижаться.

Духовной катастрофой для православной империи, Третьего Рима, предварившей катастрофу материальную, стал массовый отход «образованного» общества от православия, место которого занял рационализм, вера в человеческий разум, исключающий веру во что-либо другое, в том числе в Бога. В «научной» парадигме XIX ‒ начала XX века не было место Богу, а значит, не было место Его Помазаннику.

Формула служения «Вере, Царю и Отечеству» в сознании многих высших военных (поскольку о них идет сейчас речь) стала заменяться служениями абстрактным «Родине и Народу», ставшими своеобразными «идолами» безбожного общества, от служения которым предостерегал еще апостол Иоанн Богослов, в последних словах своего 1-го Послания. О том, как именно следует служить этим кумирам, у «образованного общества», в том числе военной его части, единого мнения не было, что с такой трагической ясностью показал 1917 год.

Ну, до Бога, как говорится, высоко, а на грешной земле, служить «Родине и Народу», по своим личным земным «понятиям» каждого индивидуума, мешал представителям тогдашних «новых русских», вполне земной Русский Царь. Оберегаемый вдобавок лучшей военной частью Российской Империи ‒ Российской Императорской Гвардией. Совсем недавно, в 1905-1906 гг., когда Престол колебался, и казалось не было силы поддерживающей его, верность Гвардии быстро объяснила всем, кто пока в русском доме Хозяин, раздавив в одно касание мятеж в Москве и наведя порядок на Сибирской Магистрали и в рядах Маньчжурской армии силами всего 200 гвардейцев Меллер-Закомельского.

Вдобавок к «отрицательным качествам» Гвардии, с точки зрения новой военной элиты, относилось то, что те же выпускники Академии Генштаба, в массе своей попасть туда не могли, что было, конечно, ужасно «непрогрессивно».

На этом, на первый взгляд, малозначительном факторе, стоит остановиться подробнее. Дело в том, что, по мнению ряда известных русских военных, (например, генералов П.Н. Краснова, Б.В. Геруа, В.Н. Воейкова, полковника Ф.В. Винберга и многих других)2, мнению, мало известному широкой публике, стиль преподавания в Академии Генерального Штаба стал резко портиться с конца 80-х годов XIX века. Столь необходимое для армии широкое военное образование и просвещение стало заменяться тупой зубрежкой. Талантливые офицеры часто срезались на не имеющих значения мелочах. Как пишет в своей книге «Крестный путь» полковник Винберг: «Академия стала походить на дореформенную бурсу. Сильно развивавшаяся конкуренция между учащимися развращала нравы как обучаемых, так и обучающих. Качественный уровень профессорского персонала стал сильно понижаться. Во взаимных отношениях стали все чаще наблюдаться недостойные военной среды заискивание, искательство, интриги, карьеристические происки» [Винберг Ф. Корни зла. С. 123].

Репутация Академии падала, снижался и уровень подготовки офицеров, пополнявших кадры Генерального Штаба. «Создавался тип выскочки-честолюбца... Создалась среда, в которую легко могли проникнуть масонские влияния ‒ гораздо легче, чем в строевой состав армии, огражденный корпоративным духом полковых традиций» [Винберг Ф. Корни зла. С. 124].

С начала 1900-х годов, когда резко усилились как влияние Генерального Штаба на войсковую жизнь, так и проникновение выпускников Академии на командные должности, в обход строевых офицеров, выпускники этой Академии заслужили в русском офицерском корпусе малопочтенную кличку «моментов». К 1917 году три четверти полковых командиров (кроме кавалерии) и большинство начальников дивизий принадлежало к «черному войску», как в армии и стали называть кадры Генерального Штаба.

Неприязнь же многих генштабистов к офицерам Гвардии была вызвана, повторим, в частности, тем, что, с одной стороны, выпускник Академии Генштаба, какого бы он ни был происхождения, мог достигнуть наивысших постов в руководстве Русской Императорской Армии.

Свидетельство тому, хотя бы состав высшего командования армии на момент февральской катастрофы. Генералы Алексеев, Рузский, Корнилов, Иванов, Деникин – не были представителями ни знати, ни родовитого дворянства, а некоторые из них были дворянами только во втором поколении.

Генерал Алексеев был сыном выслужившегося солдата сверхсрочной службы, генерал Деникин был сыном крепостного крестьянина, ставшего офицером, Корнилов – сыном казачьего офицера, у генерала Иванова было вообще не очень ясное происхождение, то ли из ссыльных, то ли из солдат.

Из дворян во втором поколении был, например, и генерал Куропаткин. И примеры эти можно множить.

Но единственно, что было недоступно этим вчерашним крестьянам и разночинцам, ‒ это стать офицерами Гвардии. В гвардейский полк принимало только собрание офицеров этого полка. Здесь не был властен и сам Государь. Да и не стал бы ни один Государь посягать на привилегии своей Лейб-Гвардии. Так что путь в Гвардию был для большинства выпускников Академии ГШ закрыт, и судя по всему, это у многих из них вызывало чувства, граничившие с ненавистью.

И для понимания отношения генерала Алексеева к Государю, следует учесть, что Алексеева мог бессознательно раздражать даже «гвардейский акцент» Императора. Как, например, «немножко чужим» показался этот гвардейский акцент Государя Шульгину 2 марта 1917 года3.

Так вот, сложилось положение, когда вступить в Гвардию талантливые выпускники Академии Генштаба, в большинстве своем не могли, зато уничтожить ее, разумеется во время серьезной войны, ‒ пожалуйста. Они и уничтожали.

Иначе, никаким разумением или военною нуждой не объяснить уничтожение кадров доблестной Императорской Гвардии во второстепенных операциях Великой войны.

По единодушному мнению друзей и врагов Российской Империи, присутствие хотя бы части старой Императорской Гвардии в Петрограде в феврале 1917 года сделало бы в принципе невозможным успех любого мятежа, не говоря уж о революции. «Где является гвардия ‒ там нет места демократии», ‒ очень точно заметил по сходному поводу кайзер Вильгельм II. Этот мотив уничтожения Гвардии будущими февралистами очевиден.

Но, думается, нельзя недоучитывать и просто элементарной зависти, и чувства собственной неполноценности, у многих из них, в буквальном смысле «прыгнувшими в князья» из ничтожества.

И вот ведь что любопытно. Большинству из этих деятелей победное окончание войны, с Государем Верховным Главнокомандующим во главе, принесло бы не только новые звания и награды, но и титулы. И дети их уже спокойно бы обучались в Пажеском и иных элитных корпусах, и сами выбирали бы гвардейские полки для службы. Но получать Царские милости уже представлялось им несколько унизительным. Уж очень хотелось взять самим.

На совести Генерального штаба и его выпускников много неудач Русской Армии в Великой войне, коих могло бы не быть, а отнюдь не только уничтожение Гвардии [см., напр. «Заключение и выводы» во втором томе книги «Цусима ‒ знамение...»].

Пороки и недостатки своего Генерального Штаба незадолго до февраля 1917 года отлично понял и Верховный Главнокомандующий ‒ Государь Император Николай Александрович, в частной беседе сказавший, что после войны Генеральный Штаб ответит ему за все. Возможно, эти слова послужили одним из детонаторов Февральского переворота.

Разумеется, среди многочисленных выпускников Генштаба до последних дней был немалый процент верных, порядочных, честных и храбрых офицеров и даровитых военачальников. Причем самого разного происхождения, ‒ верность не знает сословных различий. Не об этих «верных» здесь речь. Они не составили, к несчастью, «контрольный пакет» в руководстве организации, которая смыслом своего существования должна была иметь защиту Государя и Отечества, а вместо этого способствовала гибели их.

Подъитожим. С точки зрения «новой военной элиты» Российской Империи, оценить ее истинные заслуги в служении «Родине и Народу» мешало «реакционное самодержавие», мешал тот, кого называли Помазанником Божиим. А вокруг Него железным кольцом стояла Русская Императорская Гвардия. Отсюда легко становятся поняты «личные» цели «новых русских» военных в любой крупной войне Российской Империи.

Во-первых, затянуть войну, пока, как во время русско-японской, не возникнет народное недовольство, во-вторых, прежде нежели это недовольство возникнет, или его «возникнут», сделать все, чтобы на пути к «народной свободе» вновь не встала Императорская Гвардия.

Эти простые соображения помогут непредвзятому человеку легче понять стратегию и тактику русской Ставки в Мировую войну, чем многие солидные труды.

После этих предварительных замечаний можно перейти и к рассмотрению вех жизненного пути генерала Алексеева.

Алексеев Михаил Васильевич

Начало пути

Алексеев Михаил Васильевич, генерал от инфантерии (24.09.1914), генерал-адъютант (1916), один из главных участников разрушения Российской Империи в феврале 1917 года, родился 3 ноября 1857 года. Его отец ‒ штабс-капитан 64-го Казанского полка, выслужившийся из солдат сверхсрочной службы. Учился в Тверской классической гимназии, но, не окончив ее, вступил в 1873 году вольноопределяющимся во 2-й Ростовский Гренадерский полк. В 1876 году выпущен из Московского пехотного юнкерского училища в 64-й пехотный Казанский полк в котором служил его отец. В составе полка участвовал в Русско-турецкой войне (1877-1878 гг.), был ранен и получил три первые боевые награды. Всего в строю Алексеев прослужил около 11 лет в том числе 2 года командовал ротой (24.10.1885 ‒ 21.10.1887). В 1887 году в чине штабс-капитана поступил в Академию Генерального Штаба, а в 1890 году закончил ее первым, получив Милютинскую премию.

Дальнейшая служба его протекала в Главном Штабе, причем штабную работу он совмещал с преподаванием в Академии, где занимал должность профессора по кафедре военной истории. Лектор, как вспоминали его слушатели, он был плохой, но практические занятие вел прекрасно. Отмечали также явную неприязнь коренного «армейца», а с другой стороны ‒ генштабиста, Алексеева к слушателям-гвардейцам.

С 05.08.1900 Алексеев ‒ начальник отделения генерал-квартирмейстерской части Главного штаба. В марте 1904 года был произведен в генерал-майоры и 30.10.1904 назначен генерал- квартирмейстером 3-й Маньчжурской армии. Принял участие в Мукденском сражении. За боевые отличия награжден золотым оружием (1906).

В сентябре 1906 года Алексеев становится обер-квартирмейстером Главного Управления Генштаба, и ближайшим помощником его Начальника. Генерал Лукомский отмечал, что так называемых «полевых поездок» генерала Алексеева, опасались его коллеги, так как от неофициального заключения Алексеева, высказываемого Начальнику Генштаба, зависела дальнейшая судьба многих офицеров Генштаба.

30.08.1908 Алексеев был назначен начальником штаба Киевского военного округа. 16.12.1908 избран почетным членом конференции Николаевской Военной академии.

Автор ряда работ, в том числе: «Действия отдельного Кавказского корпуса от начала кампании 1877 г. до снятия осады Карса в июне месяце» («Военные беседы», 1892. Вып. 12), «Штурм Карса в ночь с 5 на 6 ноября 1877» (СПб., 1903) и др. В июле 1912 года назначен командиром XIII АК.

От начальника штаба армии до главнокомандующего фронтом

С началом Первой мировой войны назначен начальником штаба армий Юго-Западного фронта (19.07.1914). Алексеев занимал эту должность 7 месяцев, и как отмечают военные специалисты, был деятельным помощником генерала Н.И. Иванова как в стратегической работе, так и по управлению войсками фронта. В сентябре 1914 награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

После ухода по болезни генерала Н.В. Рузского, Алексеев назначен главнокомандующим армиями Северо- Западного фронта и 17.03.1915 вступил в командование ими. Уместно отметить, что генералы Рузский и Алексеев терпеть друг друга не могли, что заставляет обратить особое внимание на удивительное «единомыслие» и согласованность действий этих генералов в февральских событиях 1917 года.

Когда вследствие катастрофы, разразившейся в Галиции весной 1915 года вследствие прорыва Макензена у Горлицы, начался общий отход русских войск, в адрес Алексеева раздались впервые и критические голоса. Традиционно считается, что именно Алексееву принадлежит заслуга вывода нескольких наших армий из германского окружения, что в принципе и сыграло решающую роль в назначении его Начальником Штаба Верховного Главнокомандующего при Государе.

Однако существуют и совершено противоположные точки зрения, обвиняющие Алексеева в панических настроениях, и в том, что он полностью находится под влиянием своего старого друга и сослуживца еще по Казанскому полку, генерала Вячеслава Евстафьевича Борисова, который станет его ближайшим помощником и в Царской Ставке. О генерале Борисове, все сталкивающиеся с ним пишут примерно одинаково от Великого Князя Андрея Владимировича, до адмирала А.Д. Бубнова.

Вот что пишет, например, Великий Князь, столкнувшийся с Борисовым еще в штабе Северо-Западного фронта: «Есть еще один тип, который в штабе мозолит всем глаза; закадычный друг генерала Алексеева, выгнанный уже раз со службы за весьма темное дело, генерал Борисов, ‒ маленького роста, грязный, небритый, нечесаный, засаленный, неряшливый, руку ему давать даже противно. Алексеев его считает великой умницей, а все, что он до сих пор делал, свидетельствует весьма ясно, что это подлец, хам и дурак».

Поистине, скажи мне кто твой друг...

Генерал Н.И. Иванов, приписывал неудачи русской армии в Карпатах, влиянию Борисова, а про самого Алексеева говорил, что тот честный труженик, но «не талантлив и на творчество не способен».

Приказом Верховного Главнокомандующего Великого Князя Николая Николаевича от 04/17.08.1915 года, Северо-Западный фронт был поделен на два: Западный ‒ под командованием Алексеева и Северный ‒ под командованием генерала Рузского.

В состав фронта Алексеева вошли 1-я, 2-я, 3-я и 4-я армии.

16/29 августа германские войска нанесли поражение 3-й армии (ген. Л.В. Леш), который сдал Ковель и Владимир-Волынский. Отступление 3-й армии повлекло отход 1-й (ген. А.И. Литвинов) и 2-й (ген. В.В. Смирнов) армий, оставивших Белосток и Гродно.

Линия Неман-Буг была нами сдана.

Верховный Главнокомандующий

Великий Князь Николай Николаевич и его Ставка

Верховный Главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич и возглавляемая им Ставка, не смогли оказать должный отпор германскому наступлению, и способствовали созданию панического настроения в стране и на фронте. Уже составлялись планы эвакуации Киева.

Почему Государь решил принять бремя Верховного Главнокомандования на себя и как это было воспринято Армией

В этих тяжелых условиях, в августе 1915 года, Государь решил принять бремя Верховного Главнокомандования на себя. Этот шаг Государя оказался исключительно своевременным и успешным в плане оказания действенного отпора врагу, и нашел полное понимание в войсках, вопреки до сих пор преобладающему в исторической науке и околонаучных кругах мнению об этом.

Приведем малоизвестное свидетельство тому. Князь Владимир Андреевич Друцкой-Соколинский в описываемый период был до августа 1916 года Могилевским вице-губернатором, а затем, в августе 1916 года, был назначен губернатором в Минск. Он имел возможность видеть и сравнивать успехи командования при Великом Князе Николае Николаевиче и при Государе Императоре. Вот что он говорит об этом событии в своих мемуарах, не предназначенных даже для печати, и опубликованных сыном князя совсем недавно:

«... этим актом Государь ‒ говорит князь ‒ имел в виду поднять дух войск, истомившихся постоянным отступлением, постоянными неудачами, и хотел поддержать патриотизм в тылу, создав новую эру, новый период в войне...

Вопреки предсказаниям, опасениям, а может быть, и мечтам, устранение Великого Князя и вступление самого Государя в верховное командование войсками не произвело, как известно, какого-либо замешательства, не вызвало малейшего неудовольствия или ропота среди армий на фронте.

Напротив, по многим точным, ‒ не придворным ‒ данным, принятое Государем на себя управление было встречено в большом числе войсковых единиц крайне сочувственно, а в некоторых ‒ даже восторженно.

Как мне говорили многие военные, на фронте чувствовали, что настает критический момент операций, и всем было понятно, что в такой тяжелый момент Государь пожелал Сам стать во главе армий, не испугавшись падающей на него тяжелой ответственности.

Удачные же для нас молодечненские бои, имевшие своим последствием полную остановку дальнейшего вторжения германских армий на нашу территорию, еще более усугубили на фронте общее благоприятное впечатление от вступления Государя в верховное командование.

Случилось так, что первые же шаги нового Августейшего Главнокомандующего не только оказались удачны, но и имели результаты, которых так долго и так тщетно добивались Великий Князь Николай Николаевич и генерал Янушкевич.

Немцы не только были остановлены, но и понесли тяжелые потери, принудившие их совершенно отказаться от мысли вскорости предпринять новые попытки продвижения вперед». [Князь В.А. Друцкой-Соколинский. На службе Отечеству. Записки русского губернатора 1914-1918. - М., 2010. С. 34, 45-46].

Николай Николаевич, как неформальный лидер «прогрессистов»

На самом деле, Великого Князя Николая Николаевича было просто необходимо снимать с поста Верховного Главнокомандующего не только ввиду его военной несостоятельности как Главкома, но и как старательно раскручиваемого в «общественном мнении» лидера «прогрессивных сил». К несчастью нашему, да и своему, многие высшие военные чины России в последний период ее исторического существования, были лишены главной солдатской добродетели, коей является верность. Верность слову, присяге, верность Богу и своему Государю.

Этой добродетели был лишен и первый Главнокомандующий Русской Императорской Армией в ту войну ‒ Великий Князь Николай Николаевич младший. Поскольку до сих пор в военно-исторических кругах у Николая Николаевича много поклонников и защитников, как много было их среди офицеров-эмигрантов, то стоит привести свидетельство того же князя Друцкого-Соколинского, имевшего возможность близко наблюдать жизнь Ставки Великого Князя, но при этом как бы со стороны, что обеспечивает определенную беспристрастность.

Истоки популярности Великого Князя у «образованного общества»

Свой рассказ о Николае Николаевиче князь начинает с момента встречи Великокняжеского поезда на перроне Могилева, отмечая свое нетерпение, любопытство, интерес к происходящему и желание скорее увидеть Главнокомандующего.

«Меня интересовали при этом не столько личность Великого Князя, не так он сам, как все это целое, называемое “Штабом Верховного Главнокомандующего”, та кучка людей, которая двигала нашими армиями на фронте, решала вопрос жизни и смерти миллионов людей, держала в своих руках не только судьбу войны, но и судьбу Империи, всей страны.

Я приготовился увидеть своими глазами сердце армии, ее главный нерв, ее волевой и мозговой аппарат, этих избранных, лучших из лучших военных стратегов и специалистов, эту квинтэссенцию русского военного гения.

Я ждал увидеть Олимп, увидеть тот второй государственный центр, который с самого начала войны выкристаллизировался в Ставке Великого Князя Николая Николаевича и занял в отношении Государя и Царского Села вообще если и не явно оппозиционное, то, во всяком случае, положение насмешливой, снисходительной критики».

Далее князь говорит об удивительном факте, что за год войны, никому доселе неизвестный и неинтересный Великий Князь Николай Николаевич «делается вдруг популярнейшим и именно ПОЛИТИЧЕСКИМ вождем.

Великий Князь вдруг вырастает в политическую величину всероссийского масштаба, становится центром всех чаяний, является всеобщею надеждою, единственным упованием и даже вероятным спасителем!

Что же случилось и что именно так диаметрально изменило всеобщее отношение к личности Великого Князя Николая Николаевича?

Ход наших военных операций в первые месяцы войны не мог изменить этих отношений, ибо, как известно, они не были для нас удачны, как не были, впрочем, удачны, за редкими эпизодическими исключениями, и до самого конца командования Великим Князем нашими армиями.

Военного гения Великий Князь не проявил»4.

О «военном гении» Великого Князя скажем чуть ниже, а сейчас вновь послушаем бывшего вице-губернатора Могилева:

«Мне представляется несомненным, что беспримерная популярность Великого Князя Николая Николаевича, достигнутая им после первых же месяцев войны, явилась исключительно результатом занятой им по отношению к Государю, Его семье и возглавляемому Им правительству определенной позиции, насыщенной бесцеремонной и суровой критикой, снисходительной насмешкою и высокомерным пренебрежением.

Данный Великим Князем руководящий тон был, конечно, угодливо принят его окружением, естественно распространился в войсках и на фронте и так же естественно и быстро перебросился в тыл и разлился по всей России.

Занятое Великим Князем Николаем Николаевичем ясно оппозиционное по отношению к Государю и к правительству положение явилось, с одной стороны, СРЕДСТВОМ к оправданию себя в военных неудачах, с другой — ПЕРВОИСТОЧНИКОМ и ПЕРВОПРИЧИНОЙ его быстро развившейся широкой популярности».

Единство либералов и революционеров в борьбе с троном

«Почему же такая оппозиционная настроенность Великого Князя к личности Государя, Его семье и его правительству имела такой успех в самых широких кругах тогдашнего общества?».

Отвечая на этот вопрос князь Владимир Андреевич констатирует, что если простой народ и лучшая часть русского общества встретили войну в единении с Троном, то «наша так называемая передовая либеральная общественность» встретила войну лишь притворно сочувственно, рассчитывая, что война послужит ей в деле борьбы с самодержавием.

«Как ныне неопровержимо выяснено, эта последняя часть русского общества увидела в войне как в таковой средство и возможность дать самодержавию новый и решающий бой и принудить в подходящий момент Государя предоставить России представительный строй.

Поэтому в первые месяцы войны, и эта либеральная часть общества была с народом, хотя и неискренно, хотя и тая в уме гнусные революционные замыслы.

Наконец, приветствовали войну наши определенно революционные круги и организации, которые, конечно, учитывали открывавшиеся им в связи с военным временем, его экономическими, моральными тяготами и последствиями возможности.

При совпадении же ближайших целей ‒ уничтожение самодержавия ‒ объединение работ нашей либеральной общественности с революционными элементами и партиями является более чем понятным...»

Их тактика была проста и бесхитростна

«Тактика, принятая нашими либеральными кругами и революционерами, была очень проста и бесхитростна.

Надлежало поколебать стойкость в народе, пошатнуть его уверенность в самом себе, заронить сомнение в целесообразности и необходимости жертв, дискредитировать власть вообще и, наконец, развенчать и испачкать фигуру Императора, притом, с одной стороны, как человека, а с другой ‒ как правовой политический институт. [О сакральности императорской власти князь-правовед уже и не помнит. Для него это просто наивысшая магистратура, типа римских дохристианских императоров. А ведь он ‒ из лучших. Князь Друцкой ‒ человек верный! - Б.Г.]

... Микроб морального и политического разложения, попав в государственный механизм, стал быстро размножаться и шириться. Ему не хватало одного ‒ центра, объединяющего элемента, не хватало солидной жизненной базы. В обществе жила смелая и громкая критика, ядовитая насмешка и презрительная злоба, но у всего этого не хватало авторитета.

Слова и слухи не имели веса: их произносили, их слушали, их передавали, они делали свое гнусное разрушительное дело, но они не были государственно опасны, они не грозили катастрофой, ибо они не были авторитетны.

Великий Князь Николай Николаевич и его громкая насмешливая критика и осуждение действий Государя, Его внутренней семейной жизни, общего политического курса и отдельных правительственных действий, начинаний и назначений явились тем знаменем, которого так не хватало левой общественности, явились тем авторитетом, который придавал отныне всем словам, всем мнениям, всем слухам, распространяемым в антигосударственных целях, ореол неопровержимой достоверности, политической правильности и совершенной истины.

Не подлежит сомнению, что с этого момента антигосударственная, антинациональная работа нашей левой общественности по духовному и политическому разложению всех слоев русского общества сделалась государственно не только опасной, но и гибельной и уже явно грозила полным крахом Империи»5.

В Империи возникла двойственность... Престиж Царя умалялся

«Великий Князь Николай Николаевич, разойдясь с Царским Селом и Петроградом, молчаливо возглавив либеральное движение, не мог нанести более существенного, более решительного удара и не только самодержавию, но и монархическим началам вообще.

В Империи определилась не только двойственность течений, но и двойственность политических и государственных центров: существовали Царское Село и Петроград, с одной стороны, и Ставка Верховного Главнокомандующего ‒ с другой.

С этого момента начался политический и государственный разврат, началась государственная гангрена, приведшая Империю к могиле.

Единственною заботою, единственным стремлением всех ведомств, всех ответственных руководителей отдельных отраслей государственной жизни было как-либо угодить двум центрам. Министры и начальники ведомств сегодня ехали в Царское Село, чтобы завтра уже быть в Барановичах, а послезавтра снова в Царском.

В каждом из этих центров они старались получить страховой полис от возможных случайностей, ожидавших их во втором центре. Утеряна была всякая планомерность, всякая последовательность в действиях и работе. Люди, лишенные равновесия и опоры, метались, заискивали, интриговали и подкапывали друг под друга, а государственный механизм скрипел, давал постоянные перебои, работая на людей, а не на дело.

Общество видело и знало о происходящем, и престиж власти вообще и личности Государя в частности неудержимо падал.

Можно сказать, что престиж Царя уменьшался в правильной пропорции к нараставшей популярности Великого Князя Николая Николаевича. Второе пожирало первое.

Однако вернусь к повествованию»6.

Первое впечатление от Великого Князя и его свиты

«Ровно в 11 часов штабной поезд подошел к могилевскому вокзалу. Губернатор Пильц сейчас же зашел в вагон начальника Штаба Янушкевича, чтобы просить о представлении его Великому Князю, а также уговориться о церемониале.

Пока губернатор сидел в поезде, а мы все стояли на платформе в ожидании, из вагонов понемногу начали выходить чины Штаба и свиты Главнокомандующего.

К моему искреннему удивлению, многих лиц я знал еще по Петербургу, и главным образом по петербургскому свету...

Все это были исключительно светские люди, сравнительно молодые (кроме старика князя Голицына), блестящие гвардейские офицеры, непременные участники придворных балов и постоянные посетители гостиных петербургского гран-монда.

Мне было очевидно, что не они, не эти холеные, раздушенные, привыкшие к праздной, веселой и легкой жизни люди были авгуры, те холодные, расчетливые, спокойные ученые, те военные стратеги, призванные противопоставить русский военный гений гению маршала Гинденбурга.

Но кто же они?

Они ‒ участники досугов Великого Князя ‒ так значительно позднее объяснил мой большой приятель, чин гражданской канцелярии Штаба!

«Неужели у Великого Князя существует досуг?» ‒ невольно спросил я.

Болтая с вновь прибывшими, я наконец дождался возвращения губернатора, который объявил, что Великий Князь примет всех нас в 12 часов в зале I класса, а мне лично губернатор передал еще и приглашение Великого Князя на завтрак.

Действительно, ровно в полдень Верховный Главнокомандующий вышел из вагона и, окруженный свитой, вошел в вокзал. Он обошел всех нас, выстроенных полукругом.

Подав всем руку, Великий Князь, не сказав никому ни единого слова, вернулся в свой вагон.

В час в вагоне-ресторане состоялся завтрак. Я сидел за столиком вместе с князем Шаховским и еще двумя незнакомыми мне генералами. Завтрак, поданный вестовыми в белых рубахах и перчатках, был простой, но обильный и вкусный, с вином и водкой.

В три часа состоялся въезд Великого Князя в Могилев по улицам, запруженным восторженно кричавшими массами народа.

С этого момента наш маленький Могилев стал сразу всероссийским центром и свидетелем всей последующей государственной русской трагедии»7.

Растерянность и ярость в Ставке Великого Князя...

Понятно, что принятие Государем Верховной власти над армией вызвало в Ставке Великого Князя растерянности и ярость. Продолжает князь Друцкой:

«Буквально взрывом негодования встретила Ставка первые известия о предстоящем принятии Государем на себя верховного командования армиями. Все волновались вне всякой меры, не стесняясь, громко критикуя решения Царя и злобно-иронически рисуя последствия этого, по их мнению, легкомысленного, необдуманного, неумного, политически неверного и просто рокового шага ...

Назревавший факт в первую очередь и главным образом расценивался как явная, тяжкая и незаслуженная обида Великому Князю, в этом смысле трактовался и ожидавшийся манифест или приказ по армиям.

Старались заглянуть и глубже, предвидеть влияние на исход войны такой смены командования, и хотя результаты представлялись им в весьма мрачных и трагических красках, однако доминирующей мыслью у всех этих людей была и оставалась не деловая фактическая сторона ожидавшейся перемены, а тяжесть наносимого самолюбию личности Великого Князя удара оскорбления.

Отсюда логически следовала жестокая и беззастенчивая критика и осуждение решения Государя, причем причины этого решения видели в зависти Царя к возрастающей популярности Великого Князя, в страхе перед этой последней, в интригах Государыни и так далее. ...

Утверждалось, что фронт, узнав об удалении Великого Князя, взбунтуется и откажется повиноваться, что никто не мыслит счастливого исхода войны иначе как под предводительством Великого Князя и что вообще, если до сих пор фронт еще держится, то исключительно авторитетом Великого Князя и верой в него солдат.

Таковы в общих чертах были настроения поголовно всей Ставки»8.

В Могилеве составился заговор

«Однако на верхах Ставки, среди высших ее чинов, и особенно между лицами ближайшей свиты Великого Князя ‒ среди “друзей его досугов”, ‒ эти настроения вылились уже в определенные активные действия.

В Могилеве составился заговор.

Было решено для обеспечения благополучного исхода войны, а отсюда и “спасения страны”, просить Великого Князя не подчиняться решению Государя, командования не сдавать, а Царя, если то будет нужно, по приезде в Могилев и арестовать.

Таким образом, задуман был дворцовый переворот, и от заговорщиков с вышеприведенной всепреданнейшей “мольбой” отправлен был к Великому Князю Протопресвитер Г.И. Шавельский.

Выслушав Протопресвитера, Великий Князь не дал немедленного ответа, а лишь на следующие сутки приказал Г.И. Шавельскому передать лицам, его пославшим, что он, Великий Князь, прежде всего верноподданный, а потому сделанное ему предложение отвергает.

Я особенно подчеркиваю, что Великий Князь не только признал для себя возможным выслушать предложение Г.И. Шавельского, не арестовал его тут же, но и свой ответ на это предложение дал не тотчас же, а лишь сутки спустя, то есть после долгих сомнений.

Ясно, что Великий Князь колебался между долгом в отношении исполнения данной им присяги на верность и [так называемым. - БГ] долгом в отношении Родины, которую его призывали якобы спасать от рокового и несчастного правления Императора Николая II.

[Интересно было бы провести сквозной поиск по всемирной истории, насколько нарушившие присягу на верность, ‒ не верные, попросту говоря ‒ предатели, изменники и клятвопреступники, способны вообще спасти какую-либо Родину. Были ли в истории прецеденты? - БГ].

Всю эту ужасную, кошмарно-гнусную и преступную историю я слышал лично от губернатора Пильца, в квартире коего происходило одно заседание заговорщиков и который сам, я это знал, разделял общее мнение о гибели России в случае удаления Великого Князя от командования армиями.

Тот же А.И. Пильц, помню, называл мне имена большинства участников заговора, но ныне, спустя столько времени, я боюсь довериться своей памяти и невольно оклеветать невинных людей участием в столь подлом и святотатственном деле.

Когда-либо этот преступный, задуманный в Могилеве Замысел, несомненно, станет достоянием истории и послужит яркой иллюстрацией тогдашнего безвременья, разложения и веским доказательством основательности недоверия Государыни Александры Федоровны к Великому Князю Николаю Николаевичу, в коем она всегда видела почти открытого врага себе и неверного друга и родственника Государю.

От всего происшедшего тогда в Могилеве Бог спас меня лично, так как, будь я посвящен или узнай о заговоре своевременно, а не постфактум, то по свойству своего характера я не остановился бы перед самыми крайними решениями и мерами.

Хотя, вероятнее всего, я ничего бы не достиг, возможно, мне не поверили бы или посчитали необходимым дело замять, и я в лучшем случае был бы признан душевнобольным и посажен в дом умалишенных». [Князь В.А. Друцкой-Соколинский. Цит. соч. С. 29-36].

Во имя блага России?

То, что подобные настроения в Ставке имели место, подтверждает в своих Воспоминаниях, и адмирал А.Д. Бубнов: «Не успели мы еще окончательно разместиться в Могилеве, как нас точно громом поразила весть о смене Великого Князя и о принятии Государем Императором на себя должности Верховного Главнокомандующего.

Мы все, проникнутые безграничной преданностью Великому Князю, и глубоко преклоняясь перед его полководческим даром, знали, сколь велика была его заслуга на посту Верховного Главнокомандующего, и были этим совершенно подавлены, предчувствуя, что его смена будет иметь для России самые тяжелые последствия.

В душах многих зародился, во имя блага России, глубокий протест и, пожелай Великий Князь принять в этот момент какое-либо крайнее решение, мы все, а также и Армия, последовали бы за ним». [Бубнов А.Д. В Царской Ставке. - СПб., 1995. С. 71].

«Вскоре после публикации мемуаров Бубнова в Соединенных Штатах на соседнем континенте, в аргентинской [эмигрантской] газете «Наша страна», одним из ее рецензентов были едко подмечены весьма сомнительные высказывания автора, характеризующие его отношение к правящей династии и к воинскому долгу, как таковому.

Рецензентом было недвусмысленно указано и на готовность автора принять участие в перевороте, замышлявшимся генерал-адъютантом М.В. Алексеевым, начальником Штаба Верховного Главнокомандующего, и рядом других военных и статских должностных лиц.

Для иллюстрации позволим себе привести здесь лишь небольшой отрывок из обширной рецензии автора: “Контр-адмирал Бубнов разделял взгляды российских военных начальников, считавших благом для России свержение Николая II.

В своих воспоминаниях, ... контр-адмирал АД. Бубнов признал, что был готов принять участие в перевороте, планировавшимся начальником Штаба Верховного Главнокомандующего, генерал-адъютантом М.В. Алексеевым и рядом других военных и гражданских должностных лиц. ...

Будущие историки поблагодарят адмирала Бубнова за это откровенное признание, что чины Верховной Ставки готовы пойти на измену присяге и на государственный переворот во время войны по первому слову Великого Князя Николая Николаевича.

«Атмосфера возвышенных чувств» оказывалась явной атмосферой измены воинской присяги в военное время национальному вождю страны”». [Аскольдов К. «Адмирал Бубнов. В Царской Ставке». //Наша Страна, № 373, Буэнос-Айрес, 1955. /Слова «аргентинской» рецензии цитируются по предисловию О.Г. Гончаренко ко второму российскому изданию мемуаров адмирала Бубнова в 2008 году. - БГ].

Далее, правда, в своей рецензии Аскольдов добавляет: «В остальном Бубнов был далек от праздного злословия собратьев по мемуарному цеху и даже в написанных им без должного пиетета воспоминаниях о службе в Ставке стремился соблюсти формальную корректность в описании Государя». Что все же дает возможность использовать мемуары адмирала, как хоть какой-то исторический источник.

Как видим, своим жертвенным поступком в августе 1915 года Государь почти на полтора года удержал, ‒ буквально на своих плечах, ‒ Россию от катастрофы, которая с неотвратимостью последовала бы еще осенью 1915 года, (как последовала весной 1917), вслед за осуществлением заговора против Царя. С Божией помощью Государь дал возможность «обществу» понять благотворность для Российской Империи и Русской Императорской Армии Своей власти. Осознать, опомниться, вразумиться. Не пожелали.

О «военном гении Великого Князя» или «Стратегический примитив»

Что же касается «военного гения» Великого Князя, который тот, по словам Друцкого-Соколинского, «не проявил», то нельзя не дополнить слова князя Владимира Андреевича, словами Антона Керсновского:

«Стратегический примитив, Великий Князь Николай Николаевич расценивал явления войны по-обывательски. Победу он видел в продвижении вперед и в занятии географических пунктов: чем крупнее был занятый город, тем, очевидно, крупнее была победа.

Эта “обывательская” точка зрения Великого Князя особенно ярко сказалась в его ликующей телеграмме Государю по поводу взятия Львова, где он ходатайствовал о награждении генерала Рузского сразу двумя Георгиями.

А между тем вся львовская авантюра генерала Рузского была стратегическим преступлением, за которое виновника надлежало предать суду и, во всяком случае, отрешить от должности.

Вся тлетворная карьера генерала Рузского была создана этой обывательской расценкой Верховного.

Поражение же он [Верховный] усматривал в отходе назад.

Средство избежать поражения было очень простое: стоило только не отходить, а держаться “во что бы то ни стало”. ...»

Царьград или посад Дрыщув, что сердцу «ставскому» дороже?

«Генерал Иванов пытался сразу же после горлицкого разгрома оказать 3-й армии помощь переброской туда XXXIII армейского корпуса из Заднестровья. Но Ставка запретила трогать этот корпус: он был ей нужен для задуманного ею наступления 9-й армиипокорения гуцульских поселков.

Великий Князь распорядился отправить [в помощь 3-й армии. - БГ] вместо XXXIII корпуса V Кавказский, предназначавшийся для овладения Константинополем.

Совершена была величайшая стратегическая ошибка ‒ величайшее государственное преступление. Отказавшись от форсирования Босфора и овладения Константинополем, Великий Князь Николай Николаевич обрекал Россию на удушение.

Отныне война затянулась на долгие годы.

В апреле 1915 года Россия была поставлена перед дилеммой:

Царьград или [крохотная карпатская деревушка ‒ посад] Дрыщув?

И Ставка выбрала Дрыщув...».

[Керсновский А.А. История Русской Армии. Том 3. С. 275-276, 279].

Прервав слова Керсновского, добавим к ним небольшое, и также малоизвестное свидетельство очевидца. Еще за пару месяцев до наступления Макензена, в феврале-марте 1915 года к Военно-морскому управлению при Верховном Главнокомандующем был прикомандирован флота лейтенант Борис Петрович Апрелев. Сохранился и недавно был частично издан его Дневник пребывания в Ставке. В конце февраля ‒ начале марта 1915 года, когда еще ничто вроде не предвещало грядущих неприятностей, Ставка, якобы, начала готовиться к Босфорской операции, на которой настаивал Государь.

Но лейтенанта Апрелева очень поразило то, что «у некоторых чинов Управления Генерал-Квартирмейстера и у самого Генерал-Квартирмейстера [генерала Ю.Н. Данилова (черного). - БГ] несколько отличный от нас взгляд на овладение нами Босфором.

Генерал-Квартирмейстер считает, что войска сейчас нужнее на главных фронтах, и кроме того, и он, и некоторые чины его управления вообще считают занятие нами Босфора и Константинополя не столь необходимым, как считаем его мы.

Это мнение основано на том, что для России, при настоящей степени ее культуры, содержание Константинополя не по средствам и исторически мы еще до этого не доросли».

[Апрелев Б.П. «Варяг». Жизнь после подвига. - М., 2013. С. 29-30].

Так что, как видим Ставка предпочитала Дрыщув Царьграду всерьез и надолго, ‒ до всякой еще помощи 3-й армии, ‒ вопреки воле Императора и вопреки важности овладения нами Босфора просто для снабжения армии, не говоря о сакральных и культурных вопросах.

Любопытно, не правда ли? Но вернемся вновь к Керсновскому:

«16 августа [1915 года] XI германская и Бугская армии обрушились на нашу 3-ю армию. Ковель и Владимир-Волынский были потеряны.

3-я армия была отброшена в Полесье, и ее отход повлек за собой отступление остальных армий Западного фронта.

1-я армия эвакуировала Белосток, а 2-я ‒ Гродно после жестоких боев I армейского корпуса с 20 по 21 августа с VIII германской армией.

Линия Немана ‒ Буга пала».

Надвигалась катастрофа и Россию спас Царь

«В результате всех этих неудач Ставка потеряла дух. Растерявшись, она стала принимать решения, явно несообразные. Одно из них ‒ непродуманная эвакуация населения западных областей в глубь России ‒ стоило стране сотен тысяч жизней и превратило военную неудачу в сильнейшее народное бедствие.

Ставка надеялась этим мероприятием “создать атмосферу 1812 года”, но добилась как раз противоположных результатов. ...

Множество, особенно детей, погибло от холеры и тифа. Уцелевших, превращенных в деклассированный пролетариат, везли в глубь России. Один из источников пополнения будущей красной гвардии был готов.

Прежнее упорство ‒ “Ни шагу назад!” ‒ сменилось как-то сразу другой крайностью ‒ отступать куда глаза глядят. Великий Князь не надеялся больше остановить врага западнее Днепра. Ставка предписывала сооружать позиции за Тулой и Курском.

Аппарат Ставки начал давать перебои.

В конце июля стало замечаться, а в середине августа и окончательно выяснилось, что Ставка не в силах больше управлять событиями. В грандиозном отступлении чувствовалось отсутствие общей руководящей идеи. Войска были предоставлены самим себе.

Они ... в значительной мере утратили стойкость. Разгромленные корпуса Западного фронта брели прямо перед собой. Врагу были оставлены важнейшие рокадные линии театра войны, первостепенные железнодорожные узлы: Ковель, Барановичи, Лида, Лунинец.

Предел “моральной упругости” войск был достигнут и далеко перейден. Удару по одной дивизии стало достаточно, чтобы вызвать отступление всей армии, а по откатившейся армии сейчас же равнялись остальные.

Истощенные физически и морально бойцы, утратив веру в свои силы, начинали сдаваться десятками тысяч. [Именно на это отступление лета 1915 года и пришлась большая часть наших пленных! - БГ]. Если июнь месяц был месяцем кровавых потерь, то август 1915 года можно назвать месяцем массовых сдач.

На Россию надвинулась военная катастрофа, но катастрофу эту предотвратил ее Царь». [Керсновский А.А. История Русской Армии. Том 3. С. 305-306].

Психокоррекция мировоззрения

Все же можно поразиться наглости Ставки Николая Николаевича, которая потеряв управление войсками, и практически проигрывая войну, замышляла еще заговор против Государя!

И ведь самое смешное, что удайся этот заговор, даже ценой проигрыша войны, его все равно бы с визгом поддержала бы вся наша «прогрессивная интеллигенция», да и большинство русского «образованного общества».

Пока озверевшая солдатня не стала бы брать это «общество» на штык.

Массовое психическое заболевание какое-то!

По сути это и было психическое заболевание, или скорее инфекция. Имеет место феномен «психического заражения» целого народа.

Во всяком случае его интеллектуального, точнее «интеллигентного» слоя.

В более строгой формулировке, налицо феномен удавшейся «психокоррекции», или просто коррекции мировоззрения «образованного» слоя православной Российской Империи, с распространением результатов этой «коррекции», уже как заразного заболевания, и на другие слои и страты населения Российской Империи, в том числе и на русский народ.

В результате коррекции мировоззрения человек неощутимо для самого себя, на сознательном и что еще важнее ‒ на подсознательном уровне, ‒ превращается вначале в фигуру манипулирования, а затем и в агента влияния враждебных сил, их союзника и активного проводника соответствующей идеологической и политической линии, выгодной отнюдь не его стране и народу, а их злейшим врагам.

Агента идейного, бесплатного и абсолютно застрахованного от обвинений в измене, поскольку ни о каких связях с иностранной резидентурой в этом случае не идет и речи. Так же как не идет речи о постановке и выполнении конкретных задач в пользу третьих стран и лиц, о получении от них финансовой, технической и иной помощи.

Человек ощущает себя вполне независимым в своих действиях, направленных, по его мнению, исключительно на благо его страны и народа, которое он чаще всего начинает отождествлять с личным благом.

Первым широко известным опытом коррекции мировоззрения русского «интеллигентного» слоя была так называемая «ересь жидовствующих».

В настоящее время врагами христианства, по какой-то исторической случайности контролирующими во всемирном масштабе абсолютное большинство средств массовой информации, успешно проводится уже в планетарном масштабе коррекция всех мировоззрений, содержащих позитивные моральные ценности, позволяющие человеку четко определять свою позицию в меняющемся мире: “На том стою и не могу иначе!”.

Процесс близок к завершению.

Харизма Государя

«Император Николай Александрович принял решение стать во главе армии. Это было единственным выходом из создавшейся критической обстановки. Каждый час промедления грозил гибелью. Верховный Главнокомандующий и его сотрудники не справлялись больше с положением ‒ их надлежало срочно заменить.

А за отсутствием в России полководца заменить Верховного мог только Государь.

История часто видела монархов, становившихся во главе победоносных армий для легких лавров завершения победы.

Но она никогда еще не встречала венценосца, берущего на себя крест возглавить армию, казалось, безнадежно разбитую, знающего заранее, что здесь его могут венчать не лавры, а только тернии». [Керсновский А.А. История Русской Армии. Том 3. С. 306].

В цитируемых выше мемуарах князя Владимира Андреевича Друцкого-Соколинского сохранено для нас впечатление, которое произвел на него прибывший в Ставку Государь. Впечатление это, как сейчас увидим, было потрясающим, особенно в сравнении с весьма бледным, не сказать больше впечатлением от предыдущего Главнокомандующего Николая Николаевича.

«Наконец настал день 22 августа 1915 года ‒ приезда в Могилев Государя Императора...

Мне ... поручено было встретить Государя на паперти собора и одновременно наблюдать за порядком внутри самого собора...

Скоро мощные и восторженные крики народа и войска, звуки гимна и громкий колокольный звон возвестили нам о приближении Государя. Вот, стоя в своем автомобиле, в полной парадной форме к собору подъехал губернатор, а следом за ним, ... к собору подъехал Государь.

Встреченный в самых дверях собора нашими обоими Преосвященными, ... Государь, приложившись к кресту и выслушав краткое приветствие Владык, прошел, сопровождаемый свитой, к амвону и прослушал краткое благодарственное молебствие.

Как только начался молебен, мы со Штейном, ... вышли на паперть и заняли удобное место между двух колонн, откуда был бы хорошо виден отъезд Государя. Вскоре вышел и Государь со свитой и остановился у самой лестницы, встреченный городским головой С.И. Казановичем, поднесшим Ему хлеб-соль.

В этот же день губернатор передал мне приглашение гофмаршальской части на Высочайший завтрак. Приказано было быть в обыкновенной форме, со старшим орденом...

Мне впервые приходилось присутствовать на Высочайшем завтраке, и потому предстоящее меня очень интересовало и, признаюсь откровенно, немного волновало.

Ровно за 10 минут до назначенного часа мы подъехали к императорскому поезду. Автомобиль наш остановился в густом сосновом лесу, на большой площадке, густо посыпанной красноватым песком. Яркое осеннее солнце освещало блестящий лак вагонов, красную площадку и густой, окружающий этот утолок, высокий сосновый лес...

Среди деревьев леса там и тут виднелись серые охотничьи куртки дежурных чинов дворцовой охраны, вдоль поезда мерно шагал часовой железнодорожного батальона, а у ступенек вагона-столовой неподвижно, как два изваяния, стояли парные часовые Собственного Его Величества Конвоя.

Войдя с губернатором в вагон, мы были встречены министром Двора графом Фредериксом; тут же в узком проходе, оставшемся от накрытого во всю длину вагона стола, находились и лица Государевой Свиты: флигель-адъютанты Дрентельн [Александр Александрович, в дальнейшем командир Преображенского полка] и Силаев, лейб-медик Боткин, гофмаршал князь Долгорукий и еще 2-3 лица, которых я уже не помню.

Отдельной группой стояли Великие Князья Николай и Петр Николаевичи и генерал Янушкевич.

Ровно за одну минуту до выхода Государя в столовую вошел дворцовый комендант генерал Воейков. Как и в этот раз, так и впоследствии я всегда удивлялся точности этого человека: казалось, у него рассчитаны были секунды, не только минуты.

Появляясь к столу последним перед Царем, Воейков так рассчитывал, что ему в точности хватало времени лишь чтобы обойти всех приглашенных, со всеми поздороваться и затем занять свое место в шеренге ожидавших. Как только Воейков становился в линию, дверь открывалась, и Государь входил!..

Так повторялось всегда, так было оно и в этот мой первый придворный завтрак.

Войдя в вагон-столовую, Государь, бывший в простой защитного цвета рубахе, без оружия и, как всегда, в старых, сильно поношенных высоких сапогах, обошел всех нас, подавая руку.

Губернатор представил меня, так как Царь, конечно, не мог меня помнить со времени моего представления ему два года назад, в 1913 году в Костроме, а затем в Царском Селе после получения мной придворного звания.

Задав мне обычные вопросы о том, давно ли я в Могилеве, где служил раньше и где воспитывался, Государь подошел к закусочному столу, налил себе серебряный шкалик водки и, положив на тарелку какой-то закуски, отошел в сторону, давая место другим.

Уже за закуской разговор сделался общим, а я, не зная никого из свиты, кроме А.А. Дрентельна, прилепился к нему. За столом мое место оказалось рядом с Боткиным, сидевшим по левую руку от министра Двора: граф Фредерикс всегда занимал место напротив Государя.

Помимо приборов, весь стол был пуст: ни фруктов, ни цветов, ни вина не было на скатерти, и только перед прибором Государя стояла бутылка мадеры или портвейна, которого Царь выпивал две-три рюмки за едой.

При поездках ни фарфора, ни хрусталя не применяли, и вся сервировка состояла из серебра: таковыми были тарелки, как равно и безногие кругленькие стаканчики различных величин. От этого обилия металла весь стол имел очень скромный, далеко не нарядный, а тем более роскошный вид. Подававшие камер-лакеи и скороходы были в “походной” форме, то есть в зеленых защитных рубахах и таких же штанах, при высоких сапогах.

После очень вкусного завтрака из двух блюд и фруктов тут же за столом подали кофе, и тогда Государь вынул портсигар и закурил папиросу, вставив ее в тоненькую, как мне показалось, из черного янтаря трубочку. Все мы последовали Его примеру.

В течение всего завтрака я не отрывал глаз от лица и фигуры Царя.

И тут только я понял то удивительное обаяние, которое испытывали все без исключения люди, приближаясь к Нему и говоря с Ним.

Все в Нем сквозило изумительным, безупречным благородством, и притом благородством русским, национальным. Благородством спокойным, каким-то тяжело-могучим, каким-то, пожалуй, квадратным, массивным.

Тут не было благородства линий, благородства лица или фигуры: лицо Царя, как известно, было самое обыкновенное, рядовое и фигура также не отличалась особой красотой, [по-видимому, в Царской России был переизбыток людей с особо красивыми лицами и фигурами. - БГ], но благородство это чувствовалось и виделось в каждом жесте, в каждом повороте головы, в каждом движении.

Во всем сквозило абсолютное спокойствие, абсолютная уверенность в себе.

Ни одного торопливого движения, ни одного быстрого поворота, ни одной несформированной, недоконченной фразы. Виден был человек, сознававший, кто Он, привыкший быть на людях и привыкший следить за собой.

Говорили об исключительной застенчивости Царя.

Думаю, что таковая, возможно, и существовала в первые годы Его царствования. Впоследствии же от застенчивости этой, безусловно, исчез и след, и тогда в Могилеве, видя Государя за столом не менее двух раз в неделю, наблюдая Его, я ни разу не заметил малейшего Его замешательства, малейшей неуверенности в себе или признаков застенчивости.

Однако, кроме обаяния благородства, исходившего от всей фигуры Царя, главным оружием, покорявшим сердца, были Его глаза.

Они были прекрасны по той благости, которая в них читалась. Большие и грустные, они как бы отражали в себе вечную скорбь отца неизлечимо больного ребенка, ... и скорбь Царя, испытуемого Промыслом обожаемой им Родины. Глаза Императора отражали скорбь Его души, отражали и покорность воле Творца.

Отсюда, мне кажется, эта благость очей Царя, этот спокойный и ровный их блеск». [Князь В.А. Друцкой-Соколинский. Цит. соч. С. 41-44].

Обаяние благородства всего Царского облика и благость Его очей, столь ярко и художественно изображенные князем Владимиром Андреевичем, являются переложением на русский язык значения одного греческого слова. Слово это ‒ харизма, означающее буквально «милость», «дар», а в святоотеческой литературе ‒ благодать Божию.

За последние сто лет само значение понятия «харизма», столь часто употребляемого к месту и не к месту, как и многие иные понятия, исказилось и «затерлось», будучи иной раз прилагаемым к историческим фигурам, которые значительно вернее описал бы язык полицейского протокола.

И поэтому столь ценна для нас, даже не названная словом, но «фотографически» точно запечатленная верным сердцем князя Соколинского, истинная харизма Помазанника Божия, в наличии которой до сих отказывают Государю даже большинство людей, именующих себя монархистами.

Государь и аппарат Его Ставки

Керсновский говорит далее, что Государь, отдавая себе отчет в том, что сам он не в состоянии заниматься текущими оперативными вопросами, «ближайшим своим сотрудником и фактическим главнокомандующим пригласил наиболее выдающегося деятеля этой войны генерала Алексеева, только что благополучно выведшего восемь армий из угрожавшего им окружения».

Насчет наиболее выдающегося, это скорее, как преподнесли, но в дальнейшем, по мнению самого Керсновского, полководческих талантов, ни в стратегии, ни в тактике, генерал Алексеев не проявил, как до этого не проявлял его в наступательных операциях:

«Доблесть войск дала нам победу в Галицийской битве. Она могла вывести из строя Австро-Венгрию и успешно закончить войну еще в сентябре ‒ октябре. Но для этого надо преследовать разбитые неприятельские армии, а не задаваться планами осады никому не нужного Перемышля. Румянцев учил: “Никто не берет города, не разделавшись прежде с силами, его защищающими”. Суворов приказывал: “В атаке не задерживай!”

Но их заветы были не для генерала Иванова и генерала Алексеева. Имея 24 дивизии несравненной конницы, они не затупили их пик и шашек о спины отступающего в расстройстве неприятеля и вместо беспощадного его преследования построили ему золотой мост. [Подозрительно напоминает действия Куропаткина в войну японскую. - БГ].

Война затянулась на долгие годы ‒ и Россия этой задержки не выдержала. ...

Последний раз возможность победоносного окончания войны представилась нам в летнюю кампанию 1916 года. Победа вновь реяла над нашими знаменами. Надо было только протянуть к ней руку.

Но Брусиловское наступление захлебнулось, не поддержанное своевременно Ставкой».

Прервав цитату, заметим, что как убедится вскоре читатель, Ставка, вернее ее «аппарат», в лице генерала М.В. Алексеева и его помощников, не только не поддержала это наступление, но направила его энергию в совершенно ложное русло. Поэтому, когда далее Керсновский говорит, что «за этой упущенной возможностью последовала другая: игнорирование выступления Румынии. Выступление это давало нам случай взять во фланг все неприятельское расположение крепким, исподволь подготовленным, ударом из Молдавии, ударом, которого так страшились Людендорф и Конрад [фон Гётцендорф].

Но для генерала Алексеева не существовало обходных движений в стратегии, как не существовало вообще и Румынского фронта», следует учесть, что речь идет отнюдь не об «упущенных возможностях», но о совершенно сознательной политике «аппарата Ставки».

Продолжим цитату.

«Один лишь Император Николай Александрович всю войну чувствовал стратегию.

Он знал, что великодержавные интересы России не удовлетворит ни взятие какого-либо “посада Дрыщува”, ни удержание какой-нибудь “высоты 661”.

Ключ к выигрышу войны находился на Босфоре.

Государь настаивал на спасительной для России десантной операции, но, добровольно уступив свою власть над армией слепорожденным военачальникам, не был ими понят». [Керсновский А.А. История Русской Армии. Том 4. С. 179-181].

Мне думается, Керсновский ошибается в своем последнем утверждении, причем ошибается дважды.

Во-первых, Государь не просто настаивал на десантной операции на Босфор, а тщательно готовил ее. Недаром командующим Черноморским флотом был по личному желанию Государя назначен самый молодой и решительный вице-адмирал флота Российской Империи Александр Колчак, прошедший в несколько месяцев путь от контр- до вице-адмирала, и получивший на счет этой операции личные секретные указания от самого Государя. И Босфорская операция по овладению Проливами совместными действиями Черноморского флота и армии, была к марту 1917 года практически подготовлена, и могла состояться уже в апреле-мае. Причем, как считают многие специалисты, продумана она была, по крайней мере, не хуже, чем десантная операция в Нормандии в 1944 году, а значит обречена на успех.

Есть также некоторые данные в пользу того, что при благоприятном для нас развитии событий, Государь мог привлечь часть Кавказской армии Юденича, для удара на Салоникском фронте, что позволило бы закончить войну еще летом 1917 года.

Во-вторых, русские генералы отнюдь не были слепорожденными, и Государя они, по-своему, очень даже хорошо понимали. О высоком профессиональном уровне командования Русской армии в Мировую войну свидетельствуют интегральные цифры ее потерь, очищенные от идеологической шелухи и просто безграмотных расчетов.

К марту 1917 года, вынесшая основную тяжесть войны Русская Императорская Армия потеряла убитыми и умершими от ран не более 650 тыс. человек со всеми возможными допусками. А за все время боевых действий, не более 800 тысяч человек, с теми же допусками. Но даже наибольшее число наших потерь в 2,5 раза меньше числа потерь наших противников на Русском фронте, составившего более 2 млн. человек. [Подробности см: Галенин Б.Г. Потери Русской армии в Первую мировую войну. //Русский исторический сборник. Выпуск 6. - М., 2013. С. 126-172].

В воюющей Российской Империи в первые два года войны даже наблюдался прирост населения на два миллиона человек в год!

Рост населения страны во время Великой войны, столь неожиданный для большинства из нас, но подтвержденный данными вовсе неблагосклонной к Российской Империи советской статистической науки, мог произойти только вследствие одного неумолимого и неотменимого факта. Фактом этим является, что воевала Русская Императорская Армия до самых пределов своего существования грамотно, с минимально возможными боевыми потерями. Воюя при этом с лучшей армией Европы ‒ германской армией.

При безграмотном руководстве такого просто быть не могло.

Вспомним, кстати, что и во время японской войны, наши потери тоже были почти в два раза меньше японских. То есть даже затягивая, и почти проигрывая войну, тот же Куропаткин, «проигрывал» ее с минимальными потерями.

Мы не можем, разумеется достоверно судить о мотивах поступков высшего русского генералитета, но предположить эти мотивы можем, поскольку «дерево познается по плодам». И очень похоже, что генералитет русской Ставки сознательно затягивал войну, как затягивал японскую войну Куропаткин, чтобы вызвать народное недовольство, а в конечном счете, свержение «ненавистного» ‒ по непонятным мне до сих пор причинам ‒ самодержавия.

К этим же плодам относится и торможение Алексеевым так называемого Брусиловского прорыва, а когда тот все равно удался сверх всяких ожиданий, то постарался утопить его в крови, прежде всего ‒ в крови Императорской Гвардии, (только что восстановленной личным усилием Императора), в наступлении на Ковель сквозь болота у реки Стоход, усиленные долговременными германскими укреплениями.

Очень похоже, что одним из основных мотивов деятельности Алексеева служила, скрываемая им до поры, неприязнь к самодержавию, и его олицетворению в лице Государя. На это указывают, как деятельность Алексеева, в качестве «военного» главы Ставки, а также сам состав Ставки, который Алексеев подбирал самолично. Так, например, патриотические газеты во время Великой войны распоряжением Ставки не допускались в окопы. Только либеральные и революционные. Причем пробовала вмешаться сама Государыня, но как обычно, совершенно безрезультатно.

Фронтовым офицерам было фактически запрещено препятствовать разложению армии.

Вот что говорит об этом известный историк Николай Николаевич Яковлев в своем знаменитом «1 августа 1914 года»: «В армии офицерский корпус связан дисциплиной и. конечно, никак не мог пренебречь ею. Следовательно, генерал или офицер мог действовать только в рамках вверенных ему полномочий.

Фронтовые командиры не были в неведении об усиленной работе по разложению армии. Их возможности пресекать поползновения в этом направлении были весьма невелики, ибо занимались этим нередко отнюдь не "революционеры", а респектабельные по российским критериям люди».

Усердно разложением Армии занимались, и камергер Императорского двора Родзянко, он же глава Думы, и Председатель Военно-промышленного комитета Гучков, и куча либеральной шушеры меньшего калибра.

Что касается состава Ставки, то помимо уже известного генерала Борисова, к характеристике которого адмирал Бубнов, называя его «серым кардиналом» при генерале Алексееве, добавляет, что «генерал Алексеев советовался с ним по всем оперативным вопросам, считаясь с его мнением. Весьма непривлекательная внешность этого человека усугублялась крайней неряшливостью, граничащей с неопрятностью.

В высшей степени недоступный и даже грубый в обращении, он мнил себя военным гением и мыслителем вроде знаменитого Клаузевица, что, однако, отнюдь не усматривается из его, более чем посредственных писаний на военные темы.

По своей политической идеологии он был радикал и даже революционер. В своей молодости он примыкал к активным революционным кругам, едва не попался в руки жандармов, чем впоследствии всегда и хвалился.

Вследствие этого он в душе сохранил ненависть к представителям власти и нерасположение, чтобы не сказать более, к Престолу, которое зашло так далеко, что он, “по принципиальным соображениям”, отказывался принимать приглашения к царскому столу, к каковому по очереди приглашались все чины Ставки.

Однако, при всем этом, он любил свое военное дело и по силе своих способностей посвятил ему всю свою жизнь. Трудно сказать, что, кроме этого, могло столь тесно связывать с ним генерала Алексеева; разве что известная общность политической идеологии и одинаковое происхождение».

Далее Бубнов дает характеристику еще двум ближайшим помощника Алексеева:

«Следующими по близости к генералу Алексееву были: полковник генерального штаба Носков и генерал-квартирмейстер генерал Пустовойтенко.

Первый из них по своим взглядам во многом походил на генерала Борисова, за исключением внешности, по которой он сильно смахивал на франтоватого “штабного писаря”. После революции он перешел на службу к большевикам и играл некоторую роль в красной армии.

Второй из них играл при генерале Алексееве столь же бесцветную роль, какую играл генерал Янушкевич при Великом Князе Николае Николаевиче [При Николае Николаевиче главную роль играл генерал-квартирмейстер Данилов-черный. - БГ]. Генерал Алексеев приблизил его к себе, вероятно, главным образом потому, что он не мешал ему вести оперативное руководство и был точным и лишенным всякой инициативы исполнителем его воли и указаний.

Эти три лица принимали ближайшее участие в жизни и работе генерала Алексеева, пользовались особым его доверием, неотлучно находились при нем и всегда его сопровождали во время кратких прогулок, которые он иногда делал в парке, прилегающем к дому Могилевского губернатора». [Бубнов А.Д. В Царской Ставке. -СПб., 1995. С. 76].

Не знаю, насколько «бесцветна» была роль генерала Пустовойтенко, но достоверным историческим фактом является, что в стенах Ставки, 250 дней ‒ под благожелательным присмотром генерал-квартирмейстера при Верховном Главнокомандующем генерала М.С. Пустовойтенко и самого начальника штаба Верховного Главнокомандующего генерала М.В. Алексеева ‒ процветал, очевидный агент левых партий – политический шпион, ‒ по словам генерала-контрразведчика Н.С. Батюшина, ‒ и по его же словам, вполне возможно, что и военный шпион, − Михаил Лемке, автор известного Дневника. [Первое издание Дневника в 1920 году в Петрограде, понятно за чей счет. Последнее из мне известных – Минск, 2003. - БГ].

Лемке был человек патологически ненавидящий Государя, к имени коего в своем дневнике «он прибавляет даже ругательные эпитеты», что и спустя десятилетия вызывает негодование у сдержанного генерала Батюшина.

Трудно сосчитать, сколько секретных документов смог скопировать, и передать кому надо этот достойный представитель прогрессивной общественности с прямой подачи высших лиц Ставки, облеченных доверием Государя Императора. «Успех плодотворной шпионской деятельности Лемке, базировался, как я это уже говорил раньше на упорном, вопреки здравому смыслу, содействии ему верхов Ставки в лице генералов Алексеева и Пустовойтенко», говорит генерал Батюшин. [См. Батюшин Н.С. Тайная военная разведка и борьба с ней. – М., 2002. С. 111-127].

Причем те же генералы Алексеев и Пустовойтенко, помогли шпиону избежать близкого знакомства с военной контрразведкой, переведя его из Ставки в Петроград – во второе по важности после Ставки военное учреждение – Главное управление Генерального Штаба!

И как прикажете при таких генералах войну выиграть, несмотря на титанические усилия Верховного Вождя?!

Кстати, и сама русская контрразведка, достигшая блестящего состояния к началу Великой войны, с ее началом была оставлена на произвол судьбы. Оставлена тем самым Главным управлением Генерального Штаба, куда Алексеев с Пустовойтенко пристроили своего младшего товарища. Причем, «на произвол судьбы» ‒ это мягко сказано.

Так что подбор сотрудников генералом Алексеевым, и их «патриотическая» деятельность говорят сам за себя. Но одно можно теперь сказать определенно.

Вся военная деятельность генерала М.В. Алексеева (как предыдущая ‒ до назначения начальником штаба Государя, так и последующая ‒ после 02/15 марта 1917 года) свидетельствует о том, что всеми достигнутыми успехами Русская Императорская Армия в период Главнокомандования ею Государя Императора, обязана лично Главкому Николаю II.

А вот многими странностями в ведении боевых действий, и конечным распадом, Русская Армия обязана трудолюбивому военному бюрократу Михаилу Васильевичу Алексееву.

Понятно, что сам Император, на котором лежали помимо руководства Действующей Армией, и вопросы подъема военной и иной промышленности Империи, (в чем был достигнут также грандиозный успех), и вопросы внешней политики, и проблемы образования (которые Он также держал в руках, по крайней мере до января 1917 года, на что имеются документальные свидетельства), при такой нагрузке за тактическим осуществлением своих планов следить не мог физически.

Но зато их выполнение мог прекрасно отслеживать такой опытный штабист как Алексеев, и во многом сводить на нет, ведущие к победе действия и планы Государя. В качестве иллюстрации приведем подробности уже упоминавшегося уничтожения Гвардии на реке Стоход.

Сохранилось много свидетельств этому военному преступлению генерала Алексеева, часть которых была собрана и проанализирована еще Сергеем Фоминым в главе его фундаментального труда о графе Келлере, названной «Ковель ‒ могила Императорской Гвардии».

Опираясь на это исследование и дополняя его иными свидетельствами участников и трудами военных историков, расскажем кратко о существе дела, чтобы у читателя вновь не возникла мысль о «случайности и недомыслии бездарных царских генералов».

Гвардия погибает, но не сдается...

Уничтожение Русской Императорской Гвардии под Ковелем в июле-сентябре 1916 года знаковое событие Первой мировой войны. Чтобы верно осознать его значение, следует учесть, что Императорская гвардейская пехота потеряла более половины своего личного состава еще в боях 1914-1915 гг. в Восточной Пруссии, Польше и Литве. Это при том, подчеркнем вновь, что в целом потери Русской Армии в этот период были отнюдь не так велики, как принято было до сих пор считать. [Галенин Б.Г. Потери Русской армии в Первую мировую войну].

Гвардейские части, известные своей отличной выучкой, безстрашием и безграничной верностью Престолу, преступно не жалели. Командир Гвардейского корпуса генерал от кавалерии Владимир Михайлович Безобразов еще в октябре 1914 года, по свидетельству Великого Князя Николая Михайловича, жаловался на то, что «Гвардию теребят без толку, что потери уже громадные, ‒ особенно в Гвардейской стрелковой бригаде, ‒ что необходимо, чтобы Иванов и Верховный обратили на это внимание и пощадили цвет русских войск». [Записки Н.М. Романова. //Красный архив. Т. 47-48. - М. 1931. С. 180].

Лишь со вступлением на пост Верховного Главнокомандующего Императора Николая II в целях сохранения и реорганизации гвардейских частей, по Высочайшему приказу, они были выведены в Его личный резерв и отведены с линии фронта. Это произошло в октябре 1915 года, после того, как Гвардейский корпус, удержав позиции у Сморгони, закрыл собою брешь русских фронтов.

Немцы были остановлены ‒ Гвардия под Сморгонью

Нельзя не сказать несколько слов о боях Гвардии под Сморгонью.

27 августа 1915 года, осуществив прорыв фронта севернее Вильно и захватив 30 августа Свенцяны, 6-й германский кавалерийский корпус начал рейд по тылам 10-й русской армии. 31 августа германская кавалерия подошла к озерам Нарочь и Свирь.

Отсюда 1-я и 4-я кавалерийские дивизии немцев устремились на Сморгонь, к железной дороге Вильно – Молодечно и переправам через реку Вилию.

2 сентября утром германский кавалерийский полк с артиллерией и пулеметами атаковал Сморгонь. Русские маршевые роты, оказавшиеся в городе, восемь часов держали оборону. Израсходовав патроны, они отошли на Крево, навстречу подходящим войскам 2-й русской армии.

Западнее, южнее и восточнее Сморгони части 36-го, 27-го, 4-го Сибирского и 1-го кавалерийского корпусов уже вошли в соприкосновение с кайзеровскими войсками.

7 сентября, около 15 часов совместной атакой 9-й и 10-й Сибирских стрелковых, 68-й и 25-й пехотных дивизий Сморгонь была освобождена. Немцы отошли на север, за Вилию. Но оправившись, вновь повели наступление на Сморгонь.

К вечеру 11 сентября к Сморгони с запада, отходя с боями от Вильно, подошли части Гвардейского корпуса. Элитные полки русской армии, насчитывающие к этому времени 572 офицера, 23 920 штыков пехоты, 1 080 сабель кавалерии, 145 орудий и 5 аэропланов, были готовы встретить врага. Уже на следующий день начались кровавые схватки.

В бой за город вступила вся 3-я Гвардейская пехотная дивизия – лейб-гвардии Кексгольмский, Петроградский, Волынский и Литовский полки. Немцы усилили натиск и бросили в бой свежую бригаду пехоты. Из резерва корпуса подошел лейб-гвардии Преображенский полк 1-й Гвардейской пехотной дивизии и два батальона лейб-гвардии Гренадерского полка из 2-й Гвардейской пехотной дивизии. Гвардейцы стояли насмерть и не отошли ни на шаг. Особенно тяжелым был день 8 сентября. Гвардия отбила все атаки, удержала Сморгонь и не пропустила врага на Минск.

Впервые за время долгого отступления русских армий немцы были остановлены. Произошло это именно у Сморгони. Началась 810-дневная оборона Сморгони.

Сморгонь была единственным городом на фронте от Балтийского до Черного моря, который так долго и упорно ‒ 810 дней ‒ защищала Русская Императорская Армия в Первую мировую войну.

Гвардия восстанавливает боеспособность

Гвардейский корпус, потеряв с начала войны более половины своего состава, (по некоторым данным, около трех четвертей), с 27 сентября 1915 года был выведен в «большой резерв». Находясь в резерве Гвардия восполнила свои полки до численности довоенного времени. К лету 1916 года Гвардия полностью восстановила свою боеспособность. Во главе ее вновь был поставлен генерал от кавалерии В.М. Безобразов.

Подчиненные величали его уважительно «Воеводой», что соответствовало его «древне-барским манерам». Иногда Безобразова называли ‒ «Гвардейский воевода» [Подробнее о «Воеводе» и Стоходе см.: Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни. Т. II. - Париж: Танаис, 1970; Адамович Б.В. Трыстень. - Париж, 1935].

Генерал-адъютанта Безобразова в Гвардии любили и уважали. Он «принадлежал к числу редких старших начальников, сумевших стать близко к войскам. Его знали и ценили офицеры, а через них верили в него и солдаты. Объяснялось это доступным, человечным и заботливым характером Владимира Михайловича. Известная мягкость не мешала его служебной требовательности, которая в Гвардии выражалась в достижении во всем отчетливости и в поддержании особого духа, построенного на том, что кому больше дано, с того больше и спросится.

Безобразов считал, что Гвардию на войне нужно беречь для крупных задач и не трепать ее по мелочам. Это ему она была обязана выводом в стратегический резерв в 1916 году для приведения в порядок, почти напоминавший мирное время, и в настоящую численность военного времени».

Разумеется, «без помощи благоволившего к “Воеводе” Государя, ‒ говорит генерал Борис Геруа, ‒ меру эту едва ли удалось бы провести. Но Безобразов ее добивался и добился, напоминая, что Гвардия не только “ударное” войско, но и оплот Престола. Государь поддержал».

Так был, по словам Геруа, сдержан «ополз гвардейства», когда «Гвардию истощали и обезличивали, постепенно лишая ее той “отборности”, которая оправдывала ее существование, и вместе с тем отдаляя от естественной ее роли опоры Престола».

Дух и сила Гвардии были восстановлены к лету 1916 года, подтверждает генерал Борис Адамович. ‒ Воспоминания офицеров того времени полны свидетельствами о бодром настроении, о готовности всех исполнить свой долг и радостном ожидании повеления Верховного Главнокомандующего двинуться в бой. Несмотря на пыль, жару, потные лица, люди выглядели бодро и молодцами.

Никто из них и представить не мог, что их собственные генералы ‒ главнокомандующие фронтами и находящиеся еще выше ‒ в Ставке Верховного Главнокомандования, облеченные высоким доверием Государя, готовят им, говоря современным языком, крупную «подставу», направляя их в заведомо безнадежное сражение, в котором большинству из них назначена запрограммированная смерть.

Лишь много лет спустя до некоторых из уцелевших в «Ковельской мясорубке» дойдет тайный смысл приказов, которые еще летом 1916 года казались «безумными» непосредственным участникам этой бойни. Одним из таких стал тогда капитан, а потом полковник ‒ преображенец Юрий Владимирович Зубов 1-й, чей труд «С полком дедов и прадедов в Великую войну 1914-1917 гг.» издан буквально «на днях» Институтом Стратегических исследований.

Странные идеи генералов Алексеева и Брусилова

Первоначально Гвардия к лету 1916 года была сосредоточена в районе Молодечно, для участия в предполагаемом наступлении войск Западного фронта генерала Эверта. Однако генерал Эверт приложил все усилия, чтобы в наступление не переходить, и даже не поддержал майско-июньский Луцкий прорыв Юго-Западного фронта, именуемый обычно Брусиловским.

Хотя на самом деле, прорыв этот стоило бы назвать «Императорским прорывом», как предложил в посвященном этому прорыву одноименном труде известный военный историк и публицист Кавад Раш: «На самом деле прорыв целиком и полностью был Императорским и так должен называться. Он как бы венчал нечеловеческие усилия Царя, в течении года выправившего фронт и завладевшего инициативой. Сама идея прорыва принадлежит Верховному главнокомандующему».

Судя по тому как воспользовался далее генерал Алексей Брусилов, плодами первого победного этапа прорыва, похоже, что так оно и было.

«Невыполнение генералом Эвертом поставленных ему задач вызвало перемену в оперативных решениях Верховного главнокомандующего.

26 июня [1916 года] Верховный главнокомандующий приказал: на группу армии ген. Эверта возложить второстепенные задачи, а генералу Брусилову была передана директива о том, что его фронт выполняет главную роль в начинающихся операциях.

Этим же днем было отдано приказание Гвардии, сосредоточенной в районе города Молодечно для участия в развитии операций на фронте генерала Эверта, немедленно начать погрузки с местом высадки по указанию штаба генерала Брусилова. ...

При новом стратегическом положении, так внезапно родившемся, положенная генералом Брусиловым тактическая идея в основу своего наступления приобретала еще более жизненное значение ...

Львовское направление для стратегического прорыва встает во весь рост. Концентрическое наступление и прорыв армий приводили бы к быстрому и наиболее полному поражению австро-венгерских армий, до прибытия сильных германских подкреплений с западного фронта.

[Вот для закрепления успеха прорыва и стоило бы ввести в прорыв отборные войска Гвардии, это и без генерально-штабной подготовки ясно. Чтоб, как в старые добрые времена ‒ впереди все рыдает, позади все горит].

Но генерал Брусилов остается непреклонен в выборе направления, он делает ошибку стратегического характера и направляет главный удар в направлении Ковеля.

Командующий 8-й армией генерал Каледин полагал, что атака во Владимире-Волынском направлении сулила возможность еще больше разгромить противника, и что направление на Ковель не могло дать больших результатов из-за лесисто-болотистой местности и тех трудностей, которые ожидали наши войска в районе реки Стоход.

Но генерал Брусилов был непреклонен, он наметил Ковельское направление.

Шесть пехотных дивизий, прибывших в 8-ю армию в течение июня месяца распределяются на двух направлениях, половина их на Владимиро-Волынском, другая на Ковельском, этим упускается возможность использовать катастрофическое положение противника.

Блестящие возможности остались неиспользованы...» [Зубов Ю.В. Лейб-гвардии Преображенский полк. С полком дедов и прадедов на Великую войну 194-1917 гг. - М.: Изд. ФИВ, 2014. С. 153-154].

Генерал Алексеев, что характерно, полностью поддержал Брусилова в выборе Ковельского, бесперспективного направления удара, перед этим отказав тому в подкреплениях во время первого успеха, мотивируя, что подкрепления нужны генералу Эверту.

«Лишь директивой от 26 июня, ... [Ставка в лице генерала Алексеева] передала Юго-западному фронту ведение главного удара. Опоздание получилось на целый месяц ‒ и это в то время, как ген. Алексеев в своих разговорах с командующими фронтами признавал, что счет надо вести минутами.

Неприятелю было подарено три недели, за которые он накопил свои силы, устроил войска, подтянул резервы и превратил долину р. Стохода и Ковельский район, трудно проходимый от природы, в неприступную крепость.

[Более того, складывается впечатление, что противник получил неопровержимые сведения, что удар русских сил будет нанесен именно в этом, наименее пригодном для наступления, но прекрасно приспособленном для обороны участке фронта. В этой связи, поневоле задумаешься о «плодотворной шпионской деятельности» упомянутого выше Михаила Лемке, при «содействии ему верхов Ставки в лице генералов Алексеева и Пустовойтенко», о которой говорил генерал-контрразведчик Батюшин.

Единственное уточнение, которое можно сейчас внести в слова Батюшина, что «упорное содействие» вероятному шпиону со стороны указанных генералов, сам контрразведчик считал противоречащим здравому смыслу. Но, «противоречащим» оно будет только в том случае, если усилия обоих известных нам генералов, а также иных, пока остающихся в тени, действительно были направлены на скорейшую победу Императорской Армии.

И совершенно по-новому выглядит сейчас кампания о якобы «прогерманских настроениях» Царицы, раздуваемая теми же кругами, которые реально работали на поражение Российской Империи. О том, что стоят эти «настроения» на фоне деятельности профессиональных шпионов, при благожелательном содействии аппарата Ставки, читатель может составить мнение лично. - БГ].

Противник усиливался с каждым часом...

С необычайной быстротой из Пикардии на Волынь был переброшен 10-й германский армейский корпус ген. Лютвица, ставший ядром неприятельского сопротивления... как из-под земли выросли ‒ группа генерала фон Бернгарди, подкрепившая в Ковельском направлении левый фланг 2-й австро-венгерской армии, группа генерала фон дер Марвица, подкрепившая центр ее, и группа ген. Фалькенгайна 2-го, подкрепившая правый фланг 4-й австро-венгерской, и левый фланг 1-й армий.

Восемь германских дивизий уже стояло перед фронтом нашей 8-й армии (генерал Каледин) и, наконец, 8 других германских дивизий ожидались в скором будущем из-под Вердена, и еще восемь австро-венгерских дивизий были вызваны с Итальянского фронта в Галицию.

Мы хотим более подробно осветить ту стратегическую обстановку, которая сложилась к 15 июля [1916 года], когда Гвардейский отряд генерал-адъютанта Безобразова был брошен в бой вне всяких правил стратегии, в местности почти непроходимой...

26 июня Ставка, как мы знаем, дала директиву, в которой предписывала Северо-западному фронту перейти в наступление, Западному удерживать врага, а Юго-западному овладеть Ковелем и зайти в тыл Пинской группе неприятеля.

Для нас, офицеров не генерального штаба, совершенно непонятно почему генерал Алексеев в своих многочисленных директивах придавал Пинской группе генерала фон Гронау такое большое значение.

Генерал Алексеев, отдавая приказание генералу Брусилову, требовал, чтобы вновь подвезенные свежие войска (Гвардия) были бы направлены в самое крепкое место неприятельского фронта, а именно в ковельском направлении, сплошь занятом отборными германскими частями, в местности, почти непроходимой от природы». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 154].

Недоумение русских офицеров не генерального штаба в связи странными идеями генералов Брусилова и Алексеева разделяет и известный нам Антон Керсновский.

Дело в том, что когда в конце мая и начале июня генерал Брусилов требовал от 8-й армии наступления на Ковель, это было оправдано, как желание оказать помощь Западному фронту.

Ковельское направление было важно только вследствие своего соседства с главным Западным фронтом. Теперь, когда Западному фронту отводилась второстепенная роль, направление на Ковель вообще теряло всякую стратегическую ценность.

То, что Ковель, бывший, по мнению Керсновского, для Брусилова лишь средством, стал для Алексеева самоцелью, историк считает результатом какой-то чудовищной аберрации. С последним позволим себе не согласиться. Вскоре читатель поймет почему.

Так же трудно считать Ковель лишь навязанной Брусилову высшим руководством целью, учитывая его «непреклонность» в отстаивании этой цели, о которой выше говорит полковник Зубов.

Роль Гвардии была предрешена

Итак, по получении директивы Гвардия получила приказ грузиться в эшелоны, которые шли к Ровно и Луцку. Выступили «с музыкой и песнями, весело, торжественно».

Но по прибытие на место, и особенно после совещания 4 июля у генерала А.А. Брусилова, от веселого настроения, во всяком случае, у командования Гвардейской группы, не осталось и следа. Генерал-квартирмейстер штаба войск Гвардии генерал Б.В. Геруа так передавал свои впечатления от Совещания:

«Совещание оказалось коротким, так как роль Гвардии была предрешена. Ее сосредоточивали к западу от Луцка с целью развития успехов, достигнутых в этом районе 8-ой армией [в конце мая].

Предполагали прорвать свежей ударной массой фронт противника на путях к Ковелю и овладеть этим пунктом, в то время как 8-я армия будет содействовать, наступая левее, на Владимир-Волынский.

Сообщив нам это решение, Клембовский и Духонин провели нас в оперативное отделение, где на большой стенной карте показали, на каких участках фронта гвардия должна была сменить понесшие потери и усталые войска.

Этот участок упирался почти на всем протяжении в р. Стоход с ее широкой болотистой долиной. На сухом месте, на правом фланге, к северу от реки, был расположен 3-й армейский корпус, который на время операции подчинялся Безобразову. В заболоченных окопах по р. Стоходу стояли части 39-го корпуса Стельницкого, которые нам предстояло сменить.

С грустью и недоумением взглянули мы на поле нашей будущей атаки». Стоит взглянут на него и нам с вами (Схема 1).

«Сначала открытая и плоская, как ладонь, полоса Суходольских болот, необходимость форсировать реку, а затем лесисто-болотистые дефиле, которые тянулись до самого Ковеля, и которые можно было защищать малыми силами с достаточным числом пулеметов и орудий против превосходящих сил.

Сомнениям нашим не дано было развиться и вылиться в спор, так как вслед за общими указаниями последовало со стороны Брусилова и его оперативного штаба прямое указание, ‒ что делать. Как бы решая задачу за Безобразова, Клембовский с Духониным указали нам и участок, на котором должен был быть произведен удар.

Это был как раз болотистый фронт левого фланга, где нам предстояло сменить 39-й корпус.

В распоряжение Безобразова давалось еще два корпуса (1-й армейский и 30-й), кроме двух своих Гвардейских и Гвардейского кавалерийского корпуса. Таким образом, получалась настоящая армия.

Почему штаб Юго-Западного фронта так точно и узко обозначили нашу задачу, выяснилось впоследствии.

Директивой Ставки Гвардии было указано “атаковать Ковель с юга.

Идти на Ковель с юга, не замочив ног и не попав в лесистые теснины, было нельзя». [Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни. Т. II. - Париж: Танаис, 1970. С. 127-129].

123.jpg

Схема 1 ‒ южные подступы к Ковелю (из книги ген. Б.В. Геруа)

Далее генерал Геруа, как бы упрекает «Воеводу», что он так легко согласился с этим заведомо гибельным для Гвардии направлением удара: «Старый гвардеец, Безобразов поступил в этом вопросе по-строевому и, как бы приложив руку к козырьку, сказал: “Слушаю-с!”».

В выборе направления удара обвинили потом руководство Гвардии

Геруа, говорит, что будь «на месте Безобразова другой, скажем, Василий Гурко, он не покорился бы так легко решению задачи за него и настоял бы затем на изменении ее редакции в окончательной директиве». При этом он как бы забывает, что 3 сентября 1916 года столь же безнадежную атаку ковельских болот, провел уже силами Особой армии как раз генерал Василий Иосифович Гурко, а на другом участке, силою попавших ему в подчинение гвардейских корпусов, так же безнадежно атаковал другой решительный генерал, командующий 8-й армией Алексей Максимович Каледин.

И самое потрясающее, продолжает Геруа, что именно руководство Гвардии обвинила потом Ставка, ‒ то есть генерал Алексеев, ‒ «в неудачном выборе участка для удара.

Хорошо еще, что сохранилась на бумаге эта фраза позднейшей директивы Ставки “атаковать Ковель с юга»!

Безцельность и гибельность для Гвардии операции ясно представлял генерал Безобразов. Генерал Геруа не совсем справедлив к своему Воеводе. По свидетельству капитана Семеновского полка Юрия Владимировича Макарова: «Командующий армией Безобразов атак на Стоходе не хотел, неустанно уведомляя Ставку, что шансов на успех нет никаких, что у немцев долговременные укрепления, которых при числе и калибре нашей артиллерии, разрушить и думать нечего, что подступов, удобных нет, что между нашей и немецкой линией в некоторых местах около километра расстояния неудобного грунта и т.д.

Ставка приказала атаковать». [Макаров Ю.В. Моя Служба в Старой Гвардии. 1905-1917. Мирное время и война. - Буэнос-Айрес, 1951. С. 303].

О том же говорит полковник Зубов 1-й, вспоминая тот кошмар, который открылся взору преображенских солдат и офицеров 8 июля 1916 года:

«8-го июля лейб-гвардии Преображенский полк на позициях против дер. Райместо [см. Схему 1] сменил части 1-го армейского корпуса...

Плацдарм, который мы заняли после армейцев, представлял собою несколько рядов окопов с ходами сообщения. Неприятельская позиция была прекрасно применена к местности, и рассмотреть ее было трудно.

Район нашего предстоящего наступления представлял собою сплошное болото.

Это болото перерезывалось глубокими канавами и имело топкие берега. Эти канавы были шириной до пяти шагов, и глубина местами доходила до одной сажени.

Вся позиция противника была густо окутана проволокой и имела много рядов.

Ширина каждого ряда проволоки у противника доходила до пятидесяти шагов.

Около деревни Райместо, в верстах десяти от пересечения реки Стохода с ж/д Рожище-Ковель, позиция противника круто, на 180 градусов, сворачивала на юг. ...

На вторую ночь (9 июля) разведчики батальонов донесли, что по взятии укреплений у деревни Райместо атакующим предстоит вновь продвигаться по открытому болоту и находиться под перекрестным огнем противника с командующего западного берега реки Стоход.

Генерал-адъютант Безобразов, ввиду полученных донесений считал нецелесообразным рисковать большими потерями на участке, где невозможно было ожидать решительного поражения противника без введения в дело новых значительных сил.

Свои же силы, на фронте 26-ти верст, он считал недостаточными.

Более того, в докладе генералу-адъютанту Брусилову он указал, что выгоднее было бы бросить войска Гвардии к северу от р. Стохода на участке дер. Голобы ‒ дер. Мельница, или к югу от дер. Трыстень, где условия местности позволяли полностью использовать новый метод атаки.

В ответ на это генерал-адъютант Брусилов категорически отказался изменить свою директиву, запросив генерал-адъютанта Безобразова: “...что же Гвардия отказывается атаковать...”».

Прервав доблестного преображенца полковника Зубова, заметим, что последнее высказывание «генерал-адъютанта Брусилова» в лицо гвардейскому генералу, как-то отдает провокацией.

«Таким образом атака на указанном фронте была назначена на 13 июля.

Но на левом фланге войск Гвардии в ночь на 12 июля перебежало к противнику два солдата одного из полков [даже в гвардейской семье не без урода! - БГ], которые сообщили о дне атаки и указали точно фронт, количество войск и их наименования.

Атака противника на 13 июля была отложена и перенесена на 15 июля». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 159-160].

Есть все основания считать, что «уведомления» и соображения генерала Безобразова не были доведены до сведения Государя Императора.

Последние бои Императорской Гвардии

Уничтожение Гвардии в болотах Стохода

15-го июля 1916 года началось наступление Гвардейской группы генерала Безобразова, началось в день его именин ‒ день Святого Равноапостольного Князя Владимира. И так велико было мужество гвардейцев, что первый день наступления дал тактический успех. Героем дня стал 2-й Гвардейский корпус, взявший укрепленную деревню Трыстень (Схема 2).

Заслуга взятие Трыстеня в первую очередь принадлежит Лейб-Гвардии Кексгольмскому полку. Как говорит генерал Борис Викторович Адамович: «И кто может отрицать, что все трофеи Трыстеньского поля были добыты духом и кровью атаки Кексгольмцев и были достойной наградой их подвига «в день пятнадцатый июля», как летописно и торжественно отметился в их памяти день Трыстеньского боя.

234.jpg

Схема 2 ‒ к бою за деревню Трыстень

(из книги генерала Б.В. Адамовича «Трыстень»)

Лейб-Гвардии Кексгольмский полк потерял под Трыстенем из состава 16-ти рот убитыми и ранеными 1 973 человека.

Это составило, если принять, что роты были доведены до 200-220 человек, ‒ около 60% убыли. Потери в ротах были от 76 (16-я) до 149 (5-я) человек; 1-й, 2-й и 3-й батальоны потеряли по пятьсот с лишним человек (2-й батальон 552). Доблестные пулеметчики понесли громадную потерю ‒ 43 человека.

Раненых было в восемь раз больше чем убитых.

Это соответствует характеру боя, ‒ движению в рост на огонь и победным рукопашным схваткам.

Из 36 офицеров состава четырех баталионов было: 11 убитых, что составляет 30%, 12 раненых и 6 контуженных; сумма потери 29 человек, то есть восемьдесят процентов.

Эти цифры подтверждают, что офицеры были на местах, ‒ впереди своих солдат. Число контуженных соответствует наступлению под огнем тяжелой артиллерии.

Все же эти цифры говорят сами за себя». [Адамович Б. В. Трыстень, 15-28.VII.1916: ко дню 225-летия Л.-Гв. Кексгольмского полка, 1710-29/VI ‒ 1935. ‒ Париж, 1935. С. 55-56].

Но здесь потери сопровождались хотя бы локальными победами.

1-му Гвардейскому корпусу, в который входили самые отборные даже среди гвардейских полки, и в частности Преображенский повезло меньше. Чтобы читатель хоть чуть-чуть представил бы себе, в каких условиях пришлось вести наступление самому элитному полку Русской Императорской Армии, послушаем вновь полковника Зубова 1-го:

«Полк представлял необычайную картину, винтовки были за плечами на ремнях, в руках маты, лестницы и фашины.

На правом фланге движения вперед оказался передовой неприятельский окоп.

Залп минами из этого окопа пришелся по 5-й роте, был убит младший офицер прапорщик граф Велепольский. В 7-й роте этими минами были убиты младшие офицеры роты прапорщики фон Клюпфель и фон Мекк.

Боевой порядок, несмотря на ураганный артиллерийский и ружейный огонь, неуклонно продвигался вперед. Под сильным огнем цепи рот дошли до первого канала, стали его преодолевать.

Высокие люди полка, держа винтовки над головами, переходили эти каналы по горло в воде. Командир 3-й роты капитан Квашнин-Самарин 1-й [между прочим, отчаянной храбрости офицер. - БГ] захлебнулся в воде, его вытащили люди, и он перебирался на другую сторону по плечам своей связи [связью назывались особые чины, по одному от каждого взвода, при ротном командире неотлучно, исполняли адъютантские обязанности, в бою телохранители. - БГ], стоящей в воде.

Перед вторым каналом была опять задержка, но цепи полка, несмотря на ураганный огонь, неся огромные потери, перешли канал и двинулись вперед.

С этого места ясно было видно, что артиллерия не смогла сделать обещанных проходов. Командиры батальонов в штаб полка донесли: “подходим к проволочным заграждениям, проходов к проволоке нет...”».

А ширина каждого ряда проволоки, напомним, достигала пятидесяти шагов!

Тем не менее дождавшись сумерек, Преображенцы проделали проходы в этом колючем рукотворном лесу, и батальоны гвардейской пехоты пошли вперед. И что же?

«Перед батальонами вновь оказалось болото и за ним река Стоход, берега которой были высоки и сильно укреплены...

[За 15 июля Преображенский] полк потерял убитыми и ранеными около 800 человек.

Общие потери Гвардии за 15 июля выразились в 12 000 нижних чинов». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 163].

Конечно отдельные успехи были. «Всего группой Безобразова в этот день [15-го июля] взято 2 генерала, 400 офицеров, 20 000 нижних чинов, 56 орудий, и огромная добыча». [Керсновский. Том 4. С. 73]. Отличились Кексгольмский, Литовский и другие гвардейские полки.

«16-го и 17-го бои продолжались на фронте полка.

17 июля 2-й Гвардейский корпус овладел деревней Витонеж и взял 20 орудий.

Незначительное пространство в дуге р. Стохода от деревни Райместо до деревни Киселена было захвачено ценою 30 000 убитых и раненых, т.е. потерей 50% личного состава гвардейской пехоты.

Атаки наших соседей к северу от р. Стоход и на Владимиро-Волынском направлении успеха не имели. Было захвачено несколько деревень, около 10 000 пленных, 32 орудия.

Все это не окупало потерю половины состава отборных войск, находящихся в распоряжении Верховного командования.

К запоздалому решению о выборе места атаки пришел и генерал Брусилов. 22 июля все части Гвардии на позициях были сменены стрелковыми батальонами гвардейской кавалерии.

23 июля полк был отведен в район деревня Тихотин ‒ деревня Ожгары, где расположился частью в лесах, частью в неразрушенных домах. На следующий день командир полка приказал всем офицерам собраться в штабе полка.

Свиты Его Величества генерал-майор Дрентельн обратился ко всем собравшимся офицерам со словами: “...господа, я ничего подобного не предполагал видеть, я не мог и думать, что под таким огнем полк будет в состоянии двигаться вперед.

Все, что я видел, было выше моего воображения.

Господа, вы и ваши солдаты ‒ святые люди…”». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 164].


333.jpg

СТОХОД ‒ Последний бой Императорской Гвардии

Картина Павла Рыженко. Помещена с любезного разрешения автора

Изображен момент наступления Преображенского полка, когда противник дал подойти на расстояние в 100 метров и открыл шквальный огонь из пулеметов и ружей, который вынудил залечь русских гвардейских солдат. Осталась стоять лишь знаменная группа, состоявшая из старшего унтер-офицера Таранова и поручиков фон Кубе и Татищева 1-го. Они стояли со своим простреленным штандартом под жутким огнем немцев. И глядя на них поднялись остатки преображенцев в свой последний бой, чтобы победить, и почти целиком лечь смертью храбрых за Веру, Царя и Отечество.

До сих пор историки недоумевают, что подвигло нашу Ставку на это истребление лучших солдат ‒ «святых людей» Империи. Картина Павла Рыженко дает ответ на этот вопрос.

Пока были живы такие солдаты, революция в Империи была обречена.

И Гвардию ‒ уничтожали.

«Во имя идеалов...»


«Результаты, достигнутые этим наступлением и несколько германских орудий, взятых 2-м гвардейским корпусом, вряд ли могли компенсировать эти чудовищные потери. Подготовка нескольких месяцев стоянки в резерве была сведена на нет.

От гордых, многотысячных полков, выступавших в бой 15-го июля, оставалось в некоторых частях немного более половины». [Торнау С.А. С родным полком. Гл. XVII. - Берлин, 1923. С. 91].

Попытки наступления 15-21 июля именуют обычно Первым Ковельским сражением.

«Первое Ковельское сражение, казалось, должно было выявить всю неосновательность стремлений найти ключ к победе в гиблых болотах Стохода. Вместо стратегически неинтересного и тактически безнадежного ковельского направления следовало искать полководческого решения на других, истинно стратегических путях...

Ничего этого не было сделано.

Всецело во власти “ковельского миража”, генерал Алексеев ничего не видел и ничего не предвидел. Он решил вновь долбить Ковель ‒ теми же силами и с теми же средствами.

И не успели Полесское трясины засосать убитых в боях 15 июля, как Ставка воздвигла новые гати из человеческого мяса...». [Керсновский. Том 4. С. 78-79].

26-28 июля Гвардия снова попыталась прорваться через болота Стохода, и снова безрезультатно. Причем Безобразов на «разносе» в штабе фронта просил укрепить свою группу хотя бы еще одним корпусом. Но получил отказ!

За две попытки в 6 дней потери Гвардии составили 48 813 человек.

Гвардия, опора монархии, в этих боях была, по сути, уничтожена. Или уж как минимум, обескровлена.

Болотистая пойма реки Стоход стала братской могилой тысяч солдат и офицеров Русской Императорской Гвардии. «Безцельно и безсмысленно, ‒ вспоминал об этих боях гвардеец-семеновец, ‒ погибли, как это всегда бывает, лучшие люди…» [Макаров Ю.В. Указ соч. С. 303].

«Прорыв на Ковель не удался. Все жертвы, принесенные Гвардией, остались безплодны. Достижения девятимесячного отдыха и работы в “большом резерве” были утрачены на половину». [Адамович Б. В. Трыстень. С. 55-56].

Недооцененный военный талант

Но вот насчет того, что генерал Алексеев ничего не видел и не предвидел, то существуют и другие мнения:

«В рядах Гвардии в те дни говорили и сильно удивлялись тем директивам, которые исходили от генерала Брусилова. Как будто нарочно посылались на убой части Гвардии в те места которые не имели ни тактического, ни стратегического значения в развитии операций.

Позднее мы узнали, что начальник штаба Его Величества генерал Алексеев требовал от генерала Брусилова этих бесполезных атак.

И если эти безумные требования генерала Алексеева сопоставить с решением некоторых лиц о необходимости дворцового переворота, то становится ясным, для чего генералам Алексееву и Брусилову понадобилось обескровить Гвардию.

Позднее мы были свидетелями, что эти два генерал-адъютанта находились в центре заговора и первыми изменили своей присяге». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 164-165].

Повторимся, дерево узнается по плодам его.

После ознакомления с операцией уничтожения Императорской Гвардии на реке Стоход, становится очевидно, что Алексеев является недооцененной как стратег фигурой. По-своему, Алексеев художник, мастер. Одним «движением кисти» убрать с полотна войны Русскую Императорскую Гвардию, ‒ главную угрозу готовящемуся государственному перевороту, ‒ это уметь надо.

И вдобавок так перевести стрелки, что до сих пор даже патриоты мечут камни в несчастного и верного генерала Безобразова.

Рассчитать все старому штабнику Алексееву было нетрудно. Так же и Государю, показывая карты предстоящих действий, можно было показать не те что мы видели выше, не те, что с болотами, а, например, такую (Схема 3).


444.jpg

Схема 3

(из книги генерала Б.В. Адамовича «Трыстень»)


И ведь не скажешь, что неправда, все пункты указаны, а Луцк уже наш и до Ковеля совсем чуть-чуть. Хоть на поезде поезжай.

Так что генерал Алексеев, как и до него генерал Куропаткин, очевидно недооцененный военный талант. Только не на военные успехи Российской Империи нацеленный.

А тихий такой, скромный.

Успех Гвардии Ставке не нужен

Но это было еще не все. Достигнутого при Стоходе результата по физической ликвидации Гвардии стратегам из Ставки показалось мало. И работа продолжалась.

О некоторых малоизвестных моментах нам вновь расскажет полковник Зубов1-й.

25 июля Группа войск генерал-адъютанта Безобразова:

1-й Гвардейский корпус ‒ Великого Князя Павла Александровича,

2-й Гвардейский корпус ‒ генерала Рауха,

30-й армейский корпус ‒ генерала Зайончковского,

1-й армейский корпус ‒ генерала Душкевича и

Гвардейский конный корпус ген. Хана Нахичеванского

была наименована «Особой армией» (во избежание носить очередной номер 13).

Преображенский полк после первой фазы истребления Русской Императорской Гвардии в болотах к югу от Ковеля, отвели на некоторое время в резерв, и даже дали достойно справить 6 августа полковой праздник 6 августа в день Преображения Господня. С торжественным молебном в присутствии великих князей, обедом с вином, колбасой, пивом и пирогами, и телеграммами с Высочайшими поздравлениями.

А 7 августа полк занял участок позиции у деревни Кухары (см. правый верхний угол Схемы 1) и стал готовиться к предстоящей атаке. «На этот раз все средства для оборудования позиций были предоставлены в изобилии. К середине августа наши параллели подошли на 80 шагов к окопам противника.

Сюда прибыли маршевые роты... Этими маршевыми ротами полк был пополнен до 75% наличного состава. На оборудование позиций и параллелей полком было затрачено около 20 000 бревен и около 2 000 стальных рельс.

Противник против нас нервничал и постоянно обстреливал наши работы и тылы. Настроение полка было превосходным, ясно было, что успех атаки обеспечен». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 165].

Успех так нужен был и Преображенскому полку, и Гвардии в целом. И что же?

«Атака два раза откладывалась и, наконец, была отменена.

12 августа Особую Армию принял генерал от кавалерии Гурко.

Генерал-адъютант Безобразов был отозван в Ставку.

Вместо Великого Князя [Павла Александровича] в командование 1-м гвардейским корпусом вступил начальник 2-й гвардейской пехотной дивизии генерал-лейтенант Потоцкий.

В ночь на 25 августа наш полк под деревней Кухары был сменен армейскими частями и сосредоточился в лесах у деревни Яновка.

Оба гвардейских корпуса, уже не как войска Гвардии, а в виде самостоятельных единиц, передавались в состав 8-й армии генерала Каледина.

Штаб войск Гвардии был расформирован, и начальник штаба Свиты Его Величества генерал-майор граф Игнатьев был отчислен в Свиту.

Этой же ночью полк был двинут на юг». [Там же].

Слова однополчанина подтверждает капитан в 1916 году, а затем полковник барон Сергей Александрович Торнау:

«Велико было наше изумление, когда вместо ожидаемой атаки, пришло приказание передать позицию другим полкам, а нас снова отвели назад. Несколько небольших переходов и полк был остановлен недалеко от Бубнова.

Здесь выяснилось, что гвардия передана в распоряжение генерала Каледина». [Торнау С.А. С родным полком. Гл. XVIII С. 95].

Семеновец капитан Юрий Макаров говорит, что на соседнем участке к столь же успешной атаке готовился и Семеновский полк, уже подготовив недельной работой для этой атаки плацдарм... «Как вдруг мы неожиданно узнали несколько крупных новостей.

Атака на этом участке отменяется. Рытье плацдарма прекращается. “Особая армия” генерала Безобразова расформировывается, а вся Гвардия, т.е. 2 корпуса, передаются в 8-ю армию генерала Каледина.

Через день, т.е. в последних числах августа, мы выступили. После нескольких приятных и неутомительных переходов, ‒ всю дорогу распевали песни, ‒ мы подошли к цели нашего движения ‒ Скунченскому лесу, в ближайшем тылу, еще до нас обильно политой русской кровью, позиции: Шельвов-Свинюхи-Корытница». [Макаров Ю.В. Указ. соч. С. 332].

Так что успешная атака Гвардии руководству Ставки и фронта, судя по всему показалась не только не нужной, но похоже, что и вредной.

Командование армейскими остатками Особой армии под сохранившимся названием принял генерал Василий Иосифович Гурко. Особую армию при нем значительно усилили, а задачу пока оставили прежней. Тем более, что в начале генерал Гурко считал, что ему вполне по силам то, что не удалось Безобразову.

С уходом Безобразова Гвардия предоставлена самой себе

Прежде, чем перейти к описанию второй фазы спецоперации по уничтожению Русской Императорской Гвардии, остановимся чуть подробнее на моменте смещения с поста ее «Воеводы» ‒ генерала Владимира Михайловича Безобразова.

Генерал Геруа говорит в своих воспоминаниях, что генерал В.М. Безобразов среди своих врагов, добивавшихся его смещения, первым числил начштаба Ставки генерала М.В. Алексеева. «Теперь, когда самостоятельное, в армейском масштабе, употребление войск Гвардии не принесло блестящих плодов; когда заданного им Ковеля они не взяли, оставшись почти на месте, можно было доложить Царю:

“Вот видите, Безобразов со своей пресловутой гвардией ничего не сумели сделать”.

Что Алексеев, сын фельдфебеля, “протрубивший” в строю армейского полка до Академии 13 лет, действительно не любил Гвардию с ее преимуществами, сомневаться трудно.

Это можно было заметить даже в Академии, наблюдая отношение профессора Алексеева к слушателям-гвардейцам.

Насколько, однако, данная Ставкой Безобразову задача, заранее определявшая ограниченность ее выполнения, являлась результатом недоброжелательства ‒ остается вопросом.

Но вот что безусловно: после боев 15-16 июля Ставка в своих ежедневных бюллетенях отметила их мимоходом и совершенно умолчала о существенных трофеях, взятых на фронте армии Безобразова». [Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни. Т. II. С. 140].

К сказанному генералом Геруа следует добавить, что, во-первых, задача, поставленная аппаратом Ставки генералу Безобразову и Гвардии в его лице, не просто определяла «ограниченность ее выполнения», но в принципе была невыполнимой при данном соотношении сил и средств на данном участке фронта, а во-вторых, в интриге связанной со смещением генерала Безобразова объединились усилия таких специфических персонажей отечественной истории, как генералы Алексеев и Брусилов, Родзянко и Гучков и в дополнение к ним Великий Князь Николай Михайлович, что уже само собой говорит, что дело было не в военных качествах генерала Безобразова, а в его качествах нравственных, в его нерушимой верности присяге и лично Государю Императору Николаю Александровичу.

Причем интриганам удалось сделать именно Безобразова виновником гибели Гвардии даже в глазах Государыни Александры Феодоровны, так любящей свою Гвардию.

«Заступившись за вверенные ему войска, Безобразов, однако, не смог отстоять себя и свой штаб.

И в Могилеве, и в Бердичеве [где был штаб Брусилова] им поставили плохую отметку за полководчество, что громко, и не без удовольствия, обсуждалось многими. Пересуды эти нашли отражение в воспоминаниях английского военного агента полковника Альфреда Нокса, состоявшего при Ставке и посвятившего Стоходской операции несколько ядовитых строк.

Одновременно заболтал и Петербург, где в гостиных очнулись мамушки и тетушки; вместо славы взятия Ковеля ‒ разочарование и впечатление от громадных потерь.

Раненые гвардейские офицеры обыкновенно эвакуировались для лечения в Петербург и его ближайшие окрестности. Незрелые тактические рассуждения этой молодежи становились основой для салонной критики и толков. [Лучше всего эти петербургские настроения резюмированы в письме из Петербурга Великого Князя Николая Михайловича Государю от 13 августа 1916 г., напечатанном в советском издании писем Великого Князя (1925 г.).

Там говорится: «От души скорблю о потерях Гвардии и об отрицательных результатах ее геройских подвигов, вследствие нераспорядительности и отсутствия руководства начальствующих лиц. Почти все офицеры в один голос обвиняют генерала Безобразова, который из-за своего невероятного упрямства и воображения, что он даровитый полководец, вот уже третий раз напрасно губит без результата тысячи дорогих Тебе жизней...». ‒ Прим. Б.В. Геруа]» [Геруа Б.В. Указ. соч. С. 142].

Следует сказать, что сам Государь не желал замены Безобразова, и пошел на это только под давлением со всех сторон, прежде всего со стороны Брусилова и Алексеева. «Немного Государь имел таких, всем сердцем и душой его любящих, самоотверженно ему преданных, подданных. Оттого-то Безобразова заблаговременно, до революции, убрали, разорвали его связь с Гвардией». [Винберг Ф. Корни зла].

Убрать Безобразова, даже с остатков Гвардии было не менее важно, чем проредить ряды самой Гвардии. Да и добивать Гвардию в сентябрьских боях без Безобразова стало проще.

Можно не сомневаться, что окажись Безобразов во главе Гвардии в февральские дни 1917 года, он и без приказа двинул бы ее на помощь Государю.

Для заговорщиков это было смертельно опасно.

А так рассчитано было все. Даже то, что Безобразов сочтет для себя и Гвардии унизительным оспаривать преступный приказ о наступлении на Ковель с юга, тем более данный скорее всего, именем Императора.

Ведь известна была уже на всю армию сказанная еще во время Галицийской битвы 1914 года, фраза гвардейского генерала, а тогда полковника Евгения Михайловича Казакевича, когда ему сообщили, что атаку Преображенского полка не поддержит артиллерия:

«Преображенцы атакуют без артиллерии!».

После чего повел цепи в атаку, в которой сам был тяжело ранен.

А теперь еще один штрих к внезапному перемещению Гвардии с подготовленной для наступления позиции. В переписке Николая Александровича с Государыней в письме от 14 сентября 1916 года содержатся весьма важные для понимания происшедшего строки:

«Я был совершенно уверен в том, что с уходом Безобразова Гвардия предоставлена самой себе ‒ я, кажется, уже говорил тебе об этом! Гурко, несомненно, был бы лучше во главе гвардии, чем генерал Каледин, хотя последний ‒ и хороший генерал и имел большой успех во время нашего наступления в мае!».

А теперь ‒ особое внимание:

«Я не успел включить Гвардию в свои собственные резервы, потому что она была спешно отведена на новые позиции».

То есть Государь еще в августе планировал вновь вывести Гвардии в свой резерв. Но фокусники из аппарата Ставки, успели в последний момент принять меры. И еще одна фраза из письма Государя о тех позициях, на которые отвели Гвардию, замотивировав, естественно, высшую необходимость такого отвода для решающей победы над супостатом:

«Неприятель, конечно, успел укрепить свои линии и подвести огромное количество тяжелой артиллерии и войск».

Сейчас сами в этом убедитесь.

Гвардия в боях под Шельвовом

3 сентября 1916 года ‒ Какова была цель этой атаки?

После того, как имеющее все шансы на успех наступление Гвардейской группы генерала Безобразова было сорвано, ее командир был интригами отстранен от командования, а остатки гвардии были переданы в 8-ю армию генерала Каледина, 3 и 7 сентября 1916 года уже под непосредственным руководством последнего состоялись еще две гибельных для Гвардии атаки «на этот раз уже без всякого плацдарма.

Передавали также, что для успеха этих атак генерал Каледин, мужчина серьезный, жалеть людей не собирается...

Ясно было, что если не дадут настоящей артиллерийской подготовки, ‒ а на нее надежда была плохая, ‒ то мы немцев не только не прорвем, а просто до них не дойдем...». [Макаров Ю.В. Указ соч. С. 332, 335].

Это было ясно полевым офицерам, даже не обремененным генерально-штабным образованием, но видимо было неясно аппарату Ставки, в лице генерала Алексеева и его коллег на фронтах.

«На позиции Шельвов-Свинюхи-Корытница наши и немцы стояли друг против друга уже несколько месяцев. Еще до нас предпринимались атаки и с нашей, и с немецкой стороны, и все были неудачны...

Кажется, 1 сентября заступили на позицию. В первую линию стали преображенцы и егеря. Преображенцы справа, егеря слева. В резерве за преображенцами стали мы [семеновцы], за егерями ‒ измайловцы. Справа от преображенцев, ближе к Шельвову, стала на позицию 2-я дивизия». [Там же. С. 335].

3 сентября одновременно начались наступления 8-й и Особой армий. Прорыва не было ни там, ни там, но нас сейчас интересует Гвардия. Оставим пока открытым вопрос о том, как командовал генерал Каледин в других случаях, но в дело погубления Гвардии он определенно внес свою лепту, наряду с Брусиловым и Алексеевым.

В первый день наступления в результате боя на всем фронте 8-й армии некоторого успеха достигли 1-я гвардейская дивизия и Модлинский полк, ‒ преображенцам, егерям и модлинцам удалось закрепиться в занятых ими участках неприятельской позиции. Однако успехи были достигнуты такой ценой, что гвардия принуждена была остановиться. Брусилов решил перегруппировать свои силы и предпринять новую попытку наступления – теми же окончательно обескровленными полками.

В бою 3 сентября был тяжело ранен командир 14-й Его Высочества роты Преображенского полка капитан Торнау, и убит младший офицер этой роты подпоручик Андрей Николаевич Малевский-Малевич 2-й, недавно прибывший в полк из Лицея. Несмотря на свое недолгое пребывание в полку подпоручик был так любим солдатами роты, что один из них, сибиряк Меженин, три ночи подряд, без всякого приказа рисковал жизнью, что снять с проволоки тело командира и вынести к своим. На третью ночь ему удалось.

И такие отношения между солдатами и офицерами в Императорской Русской Гвардии были правилом, а не исключением. В воспоминаниях капитана Семеновского полка Юрия Макарова есть небольшое наблюдение на эту тему: «Пришли два других “кита” третьего батальона: командир 10-ой роты Владимир Бойе-ав-Геннес, и командир 11-ой Николаша Лялин, племянник реформатора [Полкового] собранья [Семеновского полка] Н.М. Лялина.

Между прочим, у нас в полку служило очень много родственников, два брата было обычное явление. Одно время на войне было 4 Эссена, все родственники, и 4 Бремера ‒ все родные братья и сыновья старого семеновца. Следовало бы у нас в полку завести тот порядок, который был принят во флоте и где номера считались с основания русского флота. Там служили Иванов 31-ый и Петров 28-ой. При таком счислении Владимир Бойе был бы 3-ий.

Оба они, и Бойе, и Лялин, были очень популярны и среди офицеров, и особенно среди солдат. Бойе вырос на хуторе близь Диканьки, говорил “шо” и “дытына” и это, при трехэтажной иностранной фамилии, звучало особенно мило и симпатично.

Николаша Лялин был “пскопской” и, несмотря на полный курс Александровского Лицея, тоже сохранил псковской говорок. Он привез с собой на войну большую и дорогую гармонику, на которой артистически играл, к зависти и восхищению всего батальона. [Здорово играл на гармошке командир 11-ой роты. И как бы он удивился, если бы кто-нибудь ему тогда сказал, что через несколько лет, он, вместе с многими своими товарищами лицеистами, будет расстрелян в качестве “врага народа”.

Когда его судили и приговаривали, то бывших солдат 11-ой роты Семеновского полка о нем, конечно, не спрашивали. - Там же. С. 327].

Оба они, и Бойе и Лялин, были храбрые и отличные офицеры, каждый в своем роде. Один живой и предприимчивый, другой ходячее спокойствие и невозмутимость... Но оба они в высшей степени обладали тем даром алмазной искренности и простоты в обращении, которые только и создают настоящую популярность среди подчиненных.

Нисколько об этом не заботясь, для солдат 10-ой и 11-ой роты они были “свои”, несмотря на Лицеи и иностранные фамилии. И если бы с ними что-нибудь случилось, то ранеными или убитыми, вытаскивать их из-под неприятельской проволоки полез бы добровольно не один десяток человек.

К счастью, таких офицеров у нас было не мало.

Каждый в своем роде, но того же типа были и Свешников и Димитрий Комаров, и Антон Чистяков, и Спешнев, и Павлик Купреянов, и Георгиевский, и Вестман, и Алексей Орлов, и братья Толстые, и братья Шишковы, всех не перечесть...

И почти все они доблестно погибли, большинство на войне, часть во время революции». [Макаров Ю.В. С. 310-311].

Такие были отношения... Для заговора против Царя такая Гвардия, несмотря на все принятые меры, пока решительно не годилась!

«Оценивая бой 3 сентября, ‒ говорит полковник Зубов 1-й ‒ нельзя не отметить, что наша атака опять носила импровизированный характер: войскам не дали возможности ни устроить своих плацдармов, ни подробно изучить позицию противника».

А зачем? Кому нужна гвардейская слава?

«Какова была цель этой атаки?» ‒ много лет спустя задает вопрос капитан Юрий Макаров. ‒ «Прорыв? Но прорывы подготовляли иначе даже и у нас. Демонстрация? Но демонстрация подразумевает серьезные действия на другом участке, откуда нужно во что бы то ни стало и какой угодно ценой отвлечь внимание противника...

Сколько было известно, в это время ни на каком ближайшем участке фронта никакой серьезной атаки произведено не было...

Атаковало несколько дивизий, в частности, две гвардейские, при помощи собственной артиллерии и почему-то по четыре роты от полка...

И разумеется, все были отброшены назад и с какими потерями!

В нарушение главного военного принципа били не кулаком, а растопыренными пальцами.

Причины, почему все это делалось так, а не иначе, конечно, были.

Мы их тогда не знали.

К сожалению, не знаю я их и теперь».

Но этого мало, армейское руководство отнюдь не желало признавать своих ошибок, а в неудаче обвинило в очередной раз саму Гвардию. «На следующий день передавали, будто командующий армией Каледин был очень недоволен, говоря, что гвардия не желает по-настоящему драться и симулирует атаки...

Симулирует атаки!” ‒ веселый разговор.

В тот же вечер стало известно, что на 7 число на тех же местах приказано атаковать нам и измайловцам...». [Макаров Ю.В. Указ соч. С. 337-338].

Не подготовка атаки, а предупреждение врагу

Рассказ очевидца, как готовилась командованием эта атака все еще лучших пока полков Империи, поражает воображение, даже на фоне всего предыдущего.

«5-го днем узнали подробности предстоящей атаки. Артиллерийская подготовка, как и в прошлый раз, начнется в 6 часов утра 6 сентября и будет продолжатся почти сутки, т.е. до 4 утра следующего дня, когда ротам по часам подыматься и идти в атаку...

В подготовке принимало участие то же количество артиллерии, что и в первый раз... В 6 часов утра началась пальба. Погода была, как на заказ, солнечная и теплая. И единственное, что было хорошего тогда, это погода.

Как только началась наша подготовка немцы замолчали; ни одного выстрела». [Макаров Ю.В. Там же. С. 338-339].

Единственный раз немцы устроили сорокаминутный обстрел русских позиций тяжелой артиллерией около шести вечера, на участке батальона гренадерского полка правее семеновцев, выведя из строя 30% его личного состава, так что пришлось для завтрашней атаки выдвигать другой батальон.

В остальном ситуация был «штатной». Русская артподготовка продолжалась. В роты привезли ужин, командиры давали последние наставления...

Настроение людей, несмотря на все принятые «высшим руководством» меры было бодрое.

«Я говорил в деловых тонах, как мы должны идти, по каким ходам войти во вторую линию, по каким в первую, как выходить в поле, как держаться ближе к начальству, кто кого замещает и т.д.

Отвечали тоже по-деловому. Иногда шутили, иногда смеялись…

Температура казалась нормальная, а что у них на душе делалось, понять было нелегко… Раз мы, офицеры, громко своих мыслей не высказывали, то они тем более, в особенности начальству.

Все-таки после этих разговоров на сердце стало много легче.

Как-то неуловимо ощущалось, что несмотря на два года войны и усталость, и 4 раза переменившийся состав, и огромный недохват в офицерах, существует еще это чувство плеча, взаимной связи, доверия, боевого товарищества, этой основы всякого хорошего войска

Хоть может быть на донышке, но был еще порох в пороховницах…

Живучи хорошие, старые полки

Был у них какой-то “грибок”, который ничем не вытравишь…

И если бы только один успех, и опять все было бы забыто и опять полк, был бы не хуже, чем в 14-м году!». [Там же. С. 340].

Начальство, небось не хуже вас это понимало, капитан Макаров!

И меры приняло:

«И тут случилась вещь, которой трудно поверить.

В этих моих писаниях, кое-где я мог свободно напутать. Мог наврать в описании нашего расположения или в количестве орудий. Но такие вещи не забываются и все, что за этим произошло, теперь, через 24 года, я помню также ясно и отчетливо, как если бы это случилось вчера.

Начавшаяся в шесть часов утра, и продолжавшаяся беспрерывно целый день наша артиллерийская подготовка, на фронте двух атаковавших дивизий, в 9 вечера 6 сентября 1916 года за 7 часов до срока атаки вдруг совершенно неожиданно прекратилась.

Первые минуты мы не могли понять, в чем дело. Отменена завтра атака? Стали звонить в штаб полка. Там тоже ничего не понимают. Передают, что неожиданно артиллерия получила приказ прекратить огонь». [Там же. С. 341].

Капитан Макаров пишет далее, что так толком и не удалось выяснить кем и чем реально было вызвано прекращение огня. Вначале объяснили, что за темнотой не видно куда стрелять, потом «мне говорили, что артиллеристы ночью вспышками боялись выдать свое расположение. Но я этому не верю». [Там же. С. 342]. Но главное было в следующем:

«Для нас, атакующих, все это обозначало вот что. Что теперь немцы твердо знают: час атаки, конечно, на рассвете. Что все повреждения, хоть бы и самые маленькие, они за ночь починят...

Что если нашим пушкарям случайно посчастливилось подбить два-три пулемета, то на их места поставят десять...

А самое главное, что те войска, которые как-никак сидели под обстрелом 15 часов, просто буду отведены в тыл, а на их место из резерва поставят свеженькие, которые и встретят нас подобающим образом!

К чему же тогда вся эта, с позволения сказать “подготовка”? Лучше было бы уж совсем без нее... Тогда у нас остался бы, по крайней мере, шанс внезапности...

А так вышла не подготовка нашей атаки, а предупреждение врагу!» [Там же].

Пусть их судит Бог и военная коллегия...

«Мы, офицеры, были возмущены и разозлены до последней крайности. Я сидел в это время в роте, но потом мне уже в Петербурге рассказывали, что в землянке командира 1-го батальона собрались офицеры и раздавались голоса, что при таких распоряжениях мы отказываемся вести за собой наших людей без тени надежды на успех и на верную гибель. Кто-то из молодежи предложил, чтобы наc не заподозрили, что мы спасаем свои шкуры, выйти цепь 20 человек офицеров и пойти в атаку, но одним...

Говорили, что во время этого бурного “заседания” командир 1-го батальона Н.К. Эссен будто бы долго молчал, попыхивая сигарой, и в заключение, как всегда довольно монотонно сказал:

‒ Все это ерунда! Если мы пойдем одни, по нам немцы стрелять не будут, и придем мы прямой дорогой в плен. Семеновские офицеры не могут отказываться идти в атаку. Хорошенькую страничку впишем в полковую 200-летнюю историю... Неисполнение боевого приказа... Петр в гробу перевернется... Идти нужно вместе с солдатами и умирать нужно с ними... Как это всегда делалось. А кто это устраивает, пусть их судит Бог и военная коллегия...

В конце концов решили ничего не устраивать, а идти, а там что Бог даст». [Там же. С. 342-343].

Бой 7 сентября 1916 года

На тысячи смертей устремляясь...

«С рассвета на 7 сентября боевой порядок двинулся вперед.

Двинувшийся вперед Лейб-Гвардии Семеновский полк под ураганным неприятельским огнем залег перед неприятельской проволокой, которая немцами за ночь была исправлена...». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 169]. Удивительно, не правда ли?

На самом деле было еще проще, «немцы чинить проволоку и не думали, а просто выкатили на катушках буты новой проволоки, даже не выходя из окопов, и к утру их заграждение стояло как новенькое». [Макаров Ю.В. Указ. соч. С. 343].

Капитан Макаров смог поднять в атаку свою 12-ю роту, когда полк залег. «Никакого “упоения в бою и бездны мрачной на краю” я, разумеется, не испытывал.

Но то, что мои люди, как говорил державный основатель [Петр Великий], “на тысячи смертей устремляясь”, по моему голосу за мной пошли, и я знал уже, что и дальше пойдут, доставило мне тогда ощущение самого острого счастья.

Это была одна из счастливейших минут моей жизни». [Там же. С. 346].

В этой атаке отважный капитан был ранен так тяжело, что больше ему своей «доблестной 12-й роты... видеть не довелось». И как реквием всей гвардейской пехоте: «И таких людей посылали в такие глупые, жалкие, бессмысленные атаки!». [Там же. С. 347].

Но и в такой, запрограммированно безнадежной ситуации Гвардия продолжала выполнять свой долг.

Атака Измайловского полка, по словам капитана Зубова 1-го почему-то задерживалась, но вот, «Измайловцы разом поднялись и пошли вперед. С маху заняли две линии окопов и рощу западнее Корытницкого леса, отныне прозванного “Измайловским лесом”. В тылу противника поднялась пыль, стали отходить обозы и даже артиллерия. Командир 3-й батареи полковник Есимантовский дал по ним на предельной дистанции несколько очередей. Казалось, прорыв осуществляется. ...

Измайловцы прочно утвердились в западной опушке занятой ими рощи и в лощине к северу от нее, здесь они отбили все контратаки и стали окапываться, так как справа и слева наступление противником было остановлено.

Неприятельская пехота, не выдержав нашего удара, отхлынула в беспорядке, оставив в наших руках много пленных.

Справа части 2-й Гвардейской пехотной дивизии овладели южным выступом леса Сапог, левее части 15-й пехотной дивизии захватили деревню Корытницу и лежащие за ней и перед ней неприятельские позиции». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 169].

Упорные германцы перегруппировались и контратаковали. «Южнее противник бросил крупные силы в прорыв между измайловцами и 15-й пехотной дивизией. На ликвидацию этого прорыва был израсходован целиком резерв Лейб-Гвардии Егерского полка (два батальона), цепи которых заполнили прорыв и контратаками опрокинули противника, вышедшего на левый фланг измайловцев. ...

Повсюду части 1-й Гвардейской пехотной дивизии удержались и стали устраиваться в неприятельских линиях.

Около 15 часов противник, подведя части Померанской пехотной дивизии из войсковой группы генерала фон Бекмана, решил произвести последнюю попытку восстановить положение. Он атаковал северную опушку Свинюхского леса во фланг и тыл измайловцам.

К этому времени в силу подачи резервов вперед в Измайловские цепи, роты Лейб-Гвардии Егерского полка смешались с цепями измайловцев.

С наблюдательного пункта на высоте (штаб дивизии) видно было, как густые цепи немцев выходят почти в правый фланг Измайловского полка и как их цепи начинают распространяться за правым флангом Измайловцев.

Для ликвидации этого чрезвычайно опасного положения из резерва корпуса, с высоты 104.6 был направлен 2-й Преображенский батальон полковника Кутепова». [Там же. С. 169-170].

Атакует 2-й Преображенский!

Судьбу боя и решила атака 2-го батальона Преображенского полка под командованием «черного полковника» (раньше ‒ «черного капитана», как называли его солдаты), Александра Павловича Кутепова, между прочим, раненого в бою 3 сентября, да и вообще непонятно как дожившего до сего дня. В этой атаке среди других офицеров полка погиб младший брат Зубова 1-го командир 5-й роты 2-го батальона штабс-капитан Николай Владимирович Зубов 2-й.

Кутепову удалось добиться успеха там, где, как пишут историки, «был использован» почти весь Егерский полк. Ударив во фланг контратакующим немцам, 2-й батальон прорвал оборону противника.

По счастью, сохранились свидетельства очевидцев-гвардейцев, отметивших эту атаку, как выдающуюся даже для гвардейских атак.

«Явившийся к командиру полка полковник Кутепов получил приказание ‒ немедленно двигаться по ходам сообщения на правый фланг измайловцев и выбить обходящих фланг немцев. Выйдя из блиндажа, генерал Дрентельн рукой указал то место Свинюхского леса, где противник стал распространяться в тылу цепей измайловцев.

Генерал Дрентельн сказал: “...как можно скорее проведи батальон по ходам сообщения, сбей немцев и поддержи измайловцев, ‒ добавив: ‒ ...теперь от тебя зависит, удержимся ли мы в лесу или будем выбиты... с Богом...”». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 170].

Ценна была каждая минута, но вести батальон по ходам сообщения ‒ это час или более.

И тогда произошло чудо, которое запомнилось свидетелям его навсегда, и десятилетия спустя фотографически описывали его уцелевшие русские гвардейцы, осевшие на разных меридианах и параллелях земного шара ‒ от Буэнос-Айреса до Парижа и Афин.

«Яркое солнце освещало высоты и долины, пыль от разрывов очередей тяжелых снарядов стелилась вниз в долины и леса. Солнце сильно жгло людей.

Командир полка отошел к своему блиндажу.

Кто-то из полковой связи крикнул командиру полка:

Ваше превосходительство, второй батальон вылезает из параллелей”.

Вокруг блиндажа командира полка, как-то все замерло, из блиндажей вылезали штабные офицеры, артиллеристы, полковая связь.

Действительно ‒ картина потрясающая!

Наверху параллели во весь рост стоит полковник Кутепов, вокруг с колена люди связи, батальона не видно, он в параллелях и ходах сообщения.

Через минуту сигнал флажками и весь батальон, как один, появился на скате возвышенности и равняясь во взводах двинулся вниз. ...

Легкие и семь тяжелых батарей [немецкой артиллерии] обрушились на этот славный батальон.

Счастье сопутствовало батальону.

Противник, начав свой заградительный огонь с высоты, мало-помалу спускал его вниз. Яркое солнце, относящее пыль вниз, которая прикрывала бегущий батальон. Батальон двигался впереди заградительного огня противника и им не был накрыт.

Вместо часа с половиной движения по обстреливающимся ходам сообщения, батальон через двадцать минут был внизу.

Батальон на бегу обрушился на правый фланг измайловцев, на 2-й Измайловский батальон. Командующий батальоном капитан Перский, увидев совершенно неожиданную для него картину этого движения, в экстазе закричал [за годы войны сложилась боевая дружба между преображенцами и измайловцами, причем отважные измайловцы считали преображенцев своими ангелами-хранителями. - БГ]:

“...Преображенцы опять здесь...”

Этот крик цепи измайловцев приняли как приказание к передаче по цепи и все цепи измайловцев стали кричать:

“...опять Преображенцы здесь...”

6-я, 7-я и 8-я роты [2-го батальона] за правым флангом измайловцев стали заходить правым плечом вперед и с криками “ура”, без стрельбы стали быстро теснить обходящих немцев. 5-я рота ‒ штабс-капитана Зубова 2-го получила приказание двигаться по лощине, в направлении ручья Аута.

Работая штыками, Преображенский батальон, поддержанный смешавшимися цепями измайловцев и егерей, стал выходить из опушки леса». [Там же. С. 170-171].

«За все годы войны, ‒ вспоминал полковник, а тогда полковой адъютант Преображенского полка штабс-капитан Петр Николаевич Малевский-Малевич 1-й, отравленный в этот день германскими газами на высоте 104.6, но оставшийся в строю, ‒ мне не пришлось видеть ничего подобного выдвижению 2-го батальона и его стремительной атаки, которая смела и погнала перед собой немецкие цепи...

Развивая достигнутый успех, Александр Павлович выбил остатки сил противника из этого леса и этим довершил прорыв неприятельского фронта». [Генерал Кутепов. Сборник статей. - Новосибирск, 2005. /Переиздание сборника, вышедшего в 1934 году в Париже, под ред. генерала Е.К. Миллера. С. 191-192].

Атаку 2-го Преображенского батальона довелось увидеть и навсегда запомнить и раненому Семеновского Лейб-Гвардии полка капитану Макарову, которого уже шесть часов, как пытались отнести в тыл:

«Часа в 2 дня неожиданно поднялась опять немецкая стрельба, и серьезная. Меня опять сложили в пустой блиндажик, а носильщики стали выглядывать. Вдруг один говорит:

‒ Вашесбродие! Преображенцы идут. Это по им жарят. А идут здорово!

‒ Ну-ка, подымите меня!

Меня подняли, и я увидел на редкость красивую картину.

В батальонной колонне с разомкнутыми рядами, в ногу, с офицерами на местах, поверху, прыгая через окопы, и опять попадая в ногу, шел 2-ой батальон Преображенского полка.

Шел как на ученьи.

Люди валились десятками, остальные смыкались и держали равнение и ногу.

Правда, для ружейного и пулеметного огня было еще слишком далеко, но и под серьезной артиллерийской пальбой только исключительно хорошая воинская часть была способна так идти.

Впереди батальона на уставной дистанции, шел небольшого роста крепкий полковник, с темной бородкой, Кутепов. За ним шел адъютант, мой петербургский знакомый Володя Дейтрих. Шли прямо на нас. От времени до времени Кутепов на ходу поворачивался и подсчитывал: “левой, левой!

Похоже было не на поле сражения, а на учебное поле в лагерях под Красным Селом.

Зрелище было импозантное.

Увидев чинов в неположенном месте, Кутеповское сердце не вынесло беспорядка. Он нагнулся над окопом и грозно спросил моих носильщиков:

— Вы кто такие и что вы здесь делаете?

Те вытянулись и отрапортовали:

— Носильщики Семеновского полка. Несем раненого капитана Макарова!

Тут он меня увидел, полуотвернувшись сунул руку и отрывисто бросил:

— Ах, это вы! Ну, поправляйтесь!

Выскочил наверх, на ходу поймал ногу и опять стал подсчитывать:

Левой, левой!

Через наши головы запрыгали молодцы преображенцы». [Макаров Ю.В. Указ. соч. С. 348-349].

Картина грозно-молчаливой атаки 2-го Преображенского продолжала стоять в глазах поручика-преображенца Владимира Дейтриха, когда в жарких Афинах лета 1934 года он составлял свои записки о генерале Кутепове: «Величие этого зрелища я никогда не забуду. В нем была жуткая, чисто эпическая простота.

По пологому скату к окутанному дымом от разрывов лесу Преображенские цепи шли, как на учении, без выстрела в суровом молчании, без перебежек и не ложась, лишь затягивая и смыкая образовавшиеся в них от огня прорывы. Захлебываясь визгливо трещали пулеметы... То тут, то там, точно отталкиваясь от разрывов снарядов, поднимались над землей буро-черные столбы дыма, расплывавшиеся в воздухе, как масло на бумаге...

Комьями ваты висели в воздухе шрапнели...

Люди падали, а цепи шли. Шли упорной тяжелой поступью. За второю волной, с группой связи был виден Кутепов. Разрыв... Все исчезло в дыму. Но развеялся дым, и... по-прежнему золотятся на солнце погоны Кутепова. Наступающие цепи в смертоносном ритме продвигаются все дальше и дальше.

Уже погас артиллерийский огонь. Все реже визгливый перелив пулемета. Крики “ура”... Кутепов входит в лес.

Свинюхинский лес называли потом Кутеповским лесом...». [Генерал Кутепов. Сборник статей. С. 203-204].

Поистине, в кино показать, ‒ не поверят!

Вспомним знаменитую «психическую» атаку каппелевцев в «Чапаеве», ‒ до сих пор производит впечатление! Но там шли в шаг офицеры, на пока молчавший единственный пулемет. А здесь...

Представьте картину 3D:

Равнина, рассеченная окопами и ходами сообщения. Сокрушающий огонь германской артиллерии и десятков пулеметов (далеко там, не далеко, ‒ вопрос спорный).

И вот по этой равнине, под стальным ливнем без выстрела парадным шагом идет 2-й Преображенский русский Гвардейский батальон. И командир бессмертный «черный полковник» Кутепов еще поворачивается, ногу считает: левой, левой!

Вражеские снаряды вырывают людские куски из рядов, те смыкаются, гвардейским шагом продолжают смертельную атаку. И обращают в бегство германскую дивизию, а не «красный» полк времен гражданской войны.

Можете себе все это представить в натуре? Я ‒ нет.

«Порыв батальона был таков, что ручей Луга был пройден без задержки, батальон стал выходить в чистое поле.

5-я рота приближалась к батарее противника, к которой подбегали неприятельские цепи. Двигаясь на батарею, командующий ротой штабс-капитан Зубов 2-й получает в грудь очередь из пулемета и падает смертельно раненым. ...

Когда выяснилось, что штабс-капитан Зубов 2-й убит, генерал Дрентельн вызвал к себе командира Знаменного взвода штабс-капитана Зубова 1-го, обнял его и сказал:

“...твой брат тяжело ранен, беги, принимай 5-ю роту и отомсти за брата...”

Штабс-капитан Зубов 1-й, оставив за себя командиром Знаменного взвода старшего унтер-офицера Скрынника, со связью от взвода побежали по пути, по которому вниз прошел славный 2-й батальон.

С этого дня вся боевая служба штабс-капитана Зубова 1-го была связана со 2-м батальоном и командиром его [полковником, а затем генералом от инфантерии Кутеповым. Вместе и Гражданку прошли. - БГ].

2-й батальон при помощи батальонов Измайловского и Егерского полков быстро очистил лес от бродячих групп германцев и взял последние блокгаузы, которые еще сопротивлялись.

5-я рота окопалась фронтом на северо-запад в 1500 шагах от западной окраины дер. Свинюхи, выслав за ручей и вдоль ручья Луга разведчиков, которые вскоре донесли, что противник взрывает мосты, сжигает свои склады и взрывает табеля со снарядами...

Донесения воздушной разведки говорили, что обозы противника потянулись за реку Буг.

На телефонный запрос в штаб полка полковника Кутепова о необходимости в прорыв двинуть целую дивизию, было отвечено, что 10-я Сибирская дивизия поднята со своих бивуаков, идет и что она в одном переходе...». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 171-172].

На самом деле, Сибирские стрелки перешли в наступление лишь утром 10 сентября, «с опозданием на 48 часов. К началу наступления германцами, из глубокого тыла были подтянуты две дивизии, которые остановили атаки сибирских стрелков». [Там же. С. 172].

«К сожалению, победа 1-й Гвардейской пехотной дивизии, столь блестяще завершенная 2-м батальоном под начальством А.П. Кутепова, не была использована командованием армии». [Генерал Кутепов. Сборник статей. С. 192].

Итоги дня

«За 7 сентября было взято в плен 500 германцев, 12 офицеров и 17 пулеметов.

Полк потерял около 660 человек преображенцев; убиты офицеры: командир Его Величества роты капитан Холодовский 1-й, командующий 5-й ротой штабс-капитан Зубов 2-й.

Ранены: командующий 2-й ротой поручик Родзянко, командующий 6-й ротой штабс-капитан Гриневич, командующий 9-й ротой подпоручик Вуич 2-й.

Скромный успех сентябрьских боев нам обошелся дорого.

До 30 000 гвардейцев выбыло из строя.

Особенно пострадала 3-я Гвардейская пехотная дивизия. Из 180 офицеров ее четырех полков в строю осталось только 26 офицеров». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 172].

Эти 30 тысяч человек добавились к 48 тысячам, погибшим на Стоходе.

Отправил их обратно к Каледину

Но Императорская Гвардия и в этих условиях продолжала держать «гвардейский тон»:

«Днем 10 сентября к штабу полка подъехали повозки с сидящими на них молодыми офицерами, из препроводительной бумаги от генерала Каледина выяснилось, что это прапорщики и что они присланы в полк для пополнения офицерского состава.

Командир полка любезно их поблагодарил, попросил всех к столу в полковое собрание и отправил их обратно к генералу Каледину.

Этот поступок командира полка вызвал целую бурю в штабе 8-й армии, но генерал Каледин оказался бессилен что-либо предпринять против традиций полка.

По поводу этого командиром полка был составлен рапорт на Высочайшее Имя и отправлен Его Величеству.

В каждый полк 1-й Гвардейской пехотной дивизии, генерал Каледин прислал по 30 прапорщиков.

Было собрано совещание начальников частей 1-й Гвардейской пехотной дивизии, на котором было поручено командиру Преображенского полка представить Всеподданнейший доклад, прося Его Величество вмешаться в этот вопрос.

Государю Императору благоугодно было приказать полкам 1-й Гвардейской пехотной дивизии действовать согласно установленных традиций и против их желания в части офицеров не назначать». [Там же. С. 172-173].

Такое, тогдашние военные демократы и интеллигенты, не забывали и не прощали.

Вмешался лично Государь Император

Неудивительно, что Государю Императору пришлось дважды лично вмешаться, чтобы дальнейшее избиение своей Гвардии прекратить.

На болотистых берегах Стохода, в Шельвовском лесу, возле стертых с лица земли деревенек Свинюхи и Корытницы почти полностью полегли с трудом восстановленные усилиями Государя после кампаний 1914-1915 годов войска Императорской Гвардии.

Из примерно 750-800 тысяч убитых в Великой войне по крайней мере 10 процентов приходится на эту сравнительно малочисленную элиту Российской армии. Из общих потерь в Брусиловском прорыве (от мая по сентябрь) примерно в 500 тысяч человек (убитыми и раненными), гвардейские потери составляют почти 20%.

Цифры убедительно свидетельствуют о том, что «некими силами» было сделано все для того, чтобы Гвардия, опора трона, фактически прекратила свое существование.

Дальнейшее наступление в рамках все еще упорно продолжавшейся Ковельской операции грозило полным истреблением Гвардии. Но, повторим, дважды потребовалось личное вмешательство Государя, чтобы его, наконец, прекратили.

Как это было

После того, как армейское командование свело на нет блестящий успех 1-й Гвардейской пехотной дивизии вообще и 2-го Преображенского батальона полковника Кутепова, в частности, последние фазы «Ковельской операции» развертывались так.

Поскольку противнику в очередной раз дали время на перегруппировку: «Утром 14 сентября группа генерала фон Марвица перешла в наступление в стыке Особой и 8-й армий, германский удар пришелся по 4-му Сибирскому корпусу. 57 батарей, из которых было 24 батареи тяжелых орудий [калибров 6 и 8 дюймов], поддержавших наступление двадцати батальонов германской пехоты, обрушились на 10-ю Сибирскую дивизию...

Около 15 часов дня германская пехота перешла в атаку и выбила 10-ю Сибирскую дивизию из леса, оставив в руках германцев пленными 41-го офицера, 2 800 стрелков, 17 пулеметов и 2 орудия.

Поднятая на бивуаках 1-я Гвардейская пехотная дивизия двинулась спасать положение, особенно трагично оно было из-за того, что наша Лейб-Гвардии 1-я артиллерийская бригада была на участке 10-й Сибирской дивизии и ей до подхода Лейб-Гвардии Семеновского и Егерского полков пришлось отстреливаться на картечь.

Быстрым движением 1-й Гвардейской пехотной дивизии наша артиллерия была спасена, после контратак удалось занять часть старых линий в Свинюхском лесу. Но Грушевидная высота и часть передовых окопов, занятых в предыдущих боях остались в руках противника...

19 сентября Особая армия (ген. Гурко) и 8-я армия (ген. Каледин) перешли в наступление. Слабость технических средств не могла возместиться доблестью войск.

Генерал Гурко продолжал свои атаки до 22 сентября, у артиллерии не хватило снарядов и пехоту пришлось остановить.

В 8-й армии приказано было восстановить то положение, которое было до 14 сентября. После короткой подготовки лейб-гвардии Преображенский полк, имея впереди 3-й и 4-й батальоны, овладел окопами противника в каблуке леса Сапог и окопами к югу от него». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 173].

Обратите внимание на даты. Все эти атаки, в которых понесла очередные потери Гвардия, а 4-й Сибирский корпус был и вовсе почти уничтожен, ‒ даже расследование пришлось потом проводить, ‒ имели место уже после того, как по словам полковника Зубова 1-го: «Около 10 сентября ставка разочаровалась в Ковельском и Владимиро-Волынском направлении и генерал Алексеев, под свежим впечатлением августовских побед генерала Щербачева на Двух Липах, советовал Брусилову перенести центр тяжести на юг ‒ тем более, что тогда того требовала, после выступления Румынии, стратегическая обстановка.

Но генерал Брусилов пренебрег “советами” ставки, и твердо решил долбить Ковель и Владимиро-Волынск.

После боев в Особой и 8-й армиях, под давлением Государя Императора ‒ генералу Алексееву приказано было не давать “советов”, а приказать прекратить бойню и немедленно перенести управление 8-й армии в Буковину и Лесистые Карпаты.

Это было исполнено.

Но у Ставки не хватило твердости настоять прекратить Ковельскую бойню перед волевыми генералами Брусиловым и Гурко.

1 и 2 октября Гвардейские стрелки истекли кровью в Квадратном лесу, а 3 октября были расстреляны на проволоке стрелки 1-го Туркестанского корпуса.

Но здесь вмешался лично Государь Император, повелев генералу Гурко приостановить дальнейшие атаки». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 173].

Уже 22 сентября 1916 года, Государь начертал, на поданной Ему докладной записке: «Я решительно против дальнейшего развития операций 8-й и Особой армий, операций, обещающих нам минимальный успех при громадных потерях».

И хотя Брусилову еще раз удалось убедить Ставку продолжить атаки на наиболее обороняемые позиции противника, но вскоре 8-я армия все же была переброшена на перспективное направление – в Буковину. [Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч. 5. Период с октября 1915 г. – по сентябрь 1916 г. Позиционная война и прорыв австрийцев Юго-Западным фронтом. /Сост. В. Н. Клембовский. - М., 1920. С. 107].

На этом примере можно наглядно убедиться, сколь сложно было Государю проводить в жизнь свою стратегическую линию. Тем не менее, его упорство постепенно преодолевало упрямство генералов.

Верная Гвардия

После Ковеля

Итак, вскоре после боев сентября 1916 года 8-ю армию генерала Каледина перевели на юг, где стал намечаться некоторый успех, а гвардейские корпуса передали в Особую армию генерала Гурко, «которая теперь состояла из 1-го Гвардейского, 2-го Гвардейского, Гвардейского кавалерийского, 1-го Туркестанского, 1-го армейского, 25-го армейского, 39 армейского и 11-го армейского корпусов.

С 20 сентября для Гвардии началась позиционная война.

Полки Гвардии поочередно заступали на позицию [в Шельвовском лесу], на которой находились по три недели. ...

К концу года участки полков растянулись до пяти верст. Противник сменил свои части на позициях специальными батальонами “норд батальоны”, состоящими сплошь из итальянцев, которых нельзя было держать на итальянском фронте. На Шельвовском участке они сдавались в плен каждую ночь по 25-30 человек, иногда со своими офицерами и пулеметами.

По окончании сентябрьских боев в [Преображенском Лейб-Гвардии] полку на лицо было около 2 000 штыков при 17 офицерах. Из запасного полка были вызваны все способные к полевой службе офицеры, что довело личный состав до 28 при штатах 96 офицеров.

На пополнение офицерского состава остальных полков дивизии прибыли офицеры гвардейской кавалерии, мы же сами справились своими силами». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 173-174].

В октябре, в различное время к преображенцам прибыли из запасного полка 14 маршевых рот, под командованием тоже прапорщиков и лишь одного подпоручика.

Но это были прапорщики, равно как и подпоручик, окончившие такие учебные заведения, как Пажеский корпус (в большинстве своем), Училище правоведения или элитное военное училище типа Александровского.

«С прибытием офицеров с маршевыми ротами и возвращающихся после ранений, комплект в офицерском составе был недостаточен на 15% только.

На всем фронте от Риги до Дорна-Ватры наступила тишина.

Войска пополняли убыль от ковельской бойни». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 175].

На почве переутомления канцелярской работой

В начале ноября месяца 1916 года генерал-адъютант М.В. Алексеев заболел «на почве переутомления канцелярской работой», ‒как не без иронии пишет полковник Зубов 1-й, ‒ а на все время лечения его заменял командующий Особой армией генерал Гурко, сдавший Особую армию командиру 5-го армейского корпуса генералу Петру Семеновичу Балуеву».

При этом Алексеев, как свидетельствует известный нам генерал В.Е. Борисов, «был окружен полным и сердечным вниманием Государя, который высказал мне желание, чтобы я отправился с Алексеевым, дабы помочь ему в держании связи со Ставкой.

Все важнейшие мероприятия Гурко обязан был докладывать Государю не иначе, как с полученным из Севастополя мнением Алексеева».

Заметим, что православному человеку, каким был Государь, дико ждать предательства и подлости от облагодетельствованного им человека. Этими благодеяниями Императора в адрес генерала Алексеева, и объясняется факт доверия Государя своему начальнику штаба. Доверию такому, что даже в период отпуска «наштаверха» по болезни, замещавший его «независимый генерал» Гурко был обязан согласовывать свои действия с мнением Алексеева.

Болезнь не помешала Алексееву заниматься «общественной деятельностью», поддерживая определенные круги Госдумы, возглавляемые Родзянко, Гучковым и Милюковым. И держать руку на пульсе кругов военных.

Еще в октябре месяце Ставка стала принимать меры к подготовке плана компании 1917 года и предписала главнокомандующим фронтами представить свои соображения. И в течение ноября месяца свои соображения главнокомандующие в Ставку представили.

Так генерал Рузский предложил в кампанию 1917 года нанести удар в стыке северо-западного и западного фронтов, в районе Вильно ‒ Сморгонь.

Генерал Эверт предложил нанести удар на его фронте на пространстве шириною 18 верст, заявив, что для этого ему нужно иметь 46 дивизий, а затем дополнительно еще 27.

Следует сказать, что оба этих плана демонстрируют либо полное непонимание стратегии их составителями, что скорее может быть отнесено к генералу Эверту, либо полное пренебрежение русскими интересами в угоду нашим западным, так называемым, союзникам, что может быть отнесено уже к генералу Рузскому.

Последнее, впрочем, не отменяет и стратегической безграмотности последнего, так как за всю предыдущую воинскую карьеру таланта стратегического он никак не проявил.

Полковник Зубов 1-й в своем труде отмечает, что генерал «Брусилов смотрел гораздо шире и предложил искать решение войны на Балканах у Царьграда.

Ставка [генералы Гурко и Лукомский] выступила со своими планами и переносила стратегическое решение на Румынию и Балканы.

17 декабря в Ставке происходило совещание главнокомандующих фронтами.

С планом Ставки согласился один генерал Брусилов.

Генералы Эверт, и генерал Рузский категорически заявили, что наш главный враг не Болгария, а Германия. Решения не было принято». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 175].

Несомненно, что планы генералов Гурко и Брусилова значительно ближе к стратегическим идеям Государя Императора, чем планы Эверта и Рузского.

Совещанием 17 декабря закончилась кампания 1916 года.

Прошу обратить внимание, что даже худшие из предложенных планов, содержали в себе уверенность в грядущей победе, и в каком-то смысле, речь шла о перетаскивании «победного одеяла» на себя.

Русские военные профессионалы, (а интегральные цифры потерь Русской Императорской Армии однозначно свидетельствуют, что это были лучшие профессионалы военного дела в мире), предложенными планами засвидетельствовали даже самим себе, что русский «царизм» побеждает в войне, несмотря на все принятые доселе действия.

Словно действовал какой-то непонятный для них фактор, назовем его пока фактор «X», позволявший Государю Императору неукоснительно вести дело к победе, и более того, стремительно развивать внутреннюю инфраструктуру страны, от военной сферы до образовательной. [См. подробнее: Галенин Б.Г. Царская школа. - М., 2014].

И главное ‒ держалась армия, несмотря на свободно распространяемую во фронтовых частях подрывную литературу, и, как мы видели, фактически «подстроенную» собственным генералитетом затяжку военных действий. Более того, почти уничтоженная талантливыми усилиями лучших отечественных военных умов, Русская Императорская Гвардия, пусть с трудом, но восстанавливала свои силы ‒ живучи были хорошие, старые полки!

Таким образом, все предпринятые до сих пор усилия «элиты» ‒ военной и гражданской, ‒ по «недопущению» победы Российской Империи, не привели к искомому «элитой» результату. Срочно требовалось предпринять экстраординарные, новые шаги. Первым из таких шагов, по-видимому, и стало убийство Григория Распутина в ночь с 17 на 18 декабря 1916 года, сразу после совещания в Ставке. Стало первым видимым результатом этого совещания.

Но настойчивый труд Государя, ведущий Россию к победе несмотря ни на что, неуклонно продолжался. Необходимо было пресечь этот труд любыми средствами.

Вернулся в Ставку не долечившись...

В начале февраля 1917 года генерал Алексеев, еще не оправившись от болезни, вернулся в Ставку. По-видимому, дела, которые ожидали его там, были ему важнее здоровья.

Первое, что сделал генерал Алексеев вернувшись в Ставку, посильно исковеркал сравнительно верный план генерала Гурко боевых действий на 1917 год. «Генералом Алексеевым был составлен и Государем Императором утвержден новый, бывший по существу компромиссом представленных в ставку планов главнокомандующих.

Этот план кампании 1917 года предусматривал главный удар на юго-западном фронте и вспомогательные наступления на остальных». [Там же]. Алексеев постарался тяжесть наших усилий вновь направить на пользу Антанте, точнее ‒ ее западной части. Все же, при направлении главного удара на юго-западе, проще было выделять силы и для главной ‒ Босфорской операции.

Но это, судя по дальнейшему развитию событий, было для Алексеева не главным в его текущей деятельности. Главная роль его была иной, и пока ждала его впереди, в недалеком будущем.

Чтобы яснее представить себе эту роль, понять ее, вернемся вновь к Гвардии, на ее позиции в Шельвовском лесу.

Последние дни Русской Императорской Гвардии

Всем, интересующимся темой крушения Российской Империи в феврале-марте 1917 года, известно из знаменитого труда профессора Сергея Сергеевича Ольденбурга, что «когда 1-я гвардейская дивизия получила приказ идти на Петроград для подавления безпорядков», солдаты и офицеры Преображенского полка «держали себя твердо и охотно грузились в выгоны». [Ольденбург С.С. Царствование Императора Николая II. – М.: ТЕРРА, 1992. С. 630. Цитируемое издание аутентично оригинальным зарубежным].

У нас с вами есть возможность наполнить приведенные слова конкретикой. Обратимся вновь к труду полковника Зубова 1-го. Остановимся на последних днях существования Империи и ее поистине «бессмертной» Гвардии.

Даже после все вышеописанных мер, принятых к ее уничтожению, фронтовые полки Гвардии, отказавшиеся от услуг генерала Каледина и иных, готовых заполнить эти элитные части случайным человеческим материалом, с трудом, но вводили себя в привычное «гвардейское» качество.

Недаром, недаром капитан Юрий Макаров сказал, что «живучи хорошие, старые полки… Был у них какой-то “грибок”, который ничем не вытравишь…».

Предательский февро-март 1917 года доказал это с полной очевидностью. Жаль, что доказательство это до сих пор было мало известно. Но мы постараемся восполнить и этот пробел в нашей истории.

«Новый, 1917-й год ‒ [Преображенский] полк встретил в армейском резерве, в землянках и не разрушенных домах, в районе дер. Белосток...

24 января из отпуска вернулся кап. Зубов 1-й, который принял 5-ю роту, а пор. Висковский 1-й обратился к исполнению своих обязанностей ординарца 2-го батальона...

В этот день командир полка Свиты Его Величества генерал-майор Дрентельн отбыл в отпуск, в командование полком вступил командир 2-го батальона полковник Кутепов, в командование 2-м батальоном вступил командир 5-й роты капитан Зубов 1-й, в командование 5-й роты вступил ‒ младший офицер 5-й роты [подпоручик] Митрофанов...

30 января полк на позициях был сменен лейб-гвардии Егерским полком и отошел в резерв армии к деревне Белосток.

4 февраля в собрании 1-го батальона был общий обед под председательством временно командующего полком полковника Кутепова...

9 февраля из отпуска вернулся командир полка, а полковник Кутепов уехал в месячный отпуск.

2-м батальоном продолжает командовать капитан Зубов 1-й.

10 февраля из запасного полка прибыл полковник Ознобишин и приказом по полку назначен ‒ старшим полковником полка...

Командир полка, вернувшись из отпуска рассказывал, что он два раза был у Государя, что Его Величество знает и помнит фамилии многих офицеров полка и что он надеется скоро Гвардию увидеть в резерве Его Величества...

16 февраля 2-й батальон сменил на позициях 3-й батальон на правом боевом участке.

Днем в 5-й роте были взорваны подведенные под первую германскую линию четыре коридора. В образовавшиеся воронки бросилась 5-я рота и стала по неприятельским окопам распространяться в обе стороны.

17 февраля 2-й батальон в проволоке противника, и в своей проделал восемь проходов шириной в 4 аршина в ожидании взрыва еще четырех галерей под противником. Днем в окопах 2-го батальона был Свиты Его Величества генерал-майор граф Игнатьев и обходя роты здоровался с Преображенцами....

27 февраля полк на позициях был сменен лейб-гвардии Егерским полком.

Полк отошел в резерв к деревне Белосток.

28 февраля в полку обедал Свиты Его Величества генерал-майор граф Игнатьев.

Роты приступили к говению». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 180].

Это был последний день привычной жизни полка.

2-й Преображенский к подавлению мятежа готов

«1 марта. 1-й, 3-й и 4-й батальоны на позициях, 2-й батальон в резерве у штаба полка в лесу.

Рано утром командующий 2-м батальоном был срочно вызван в штаб полка: по телефону передали, чтобы 2-й батальон к приходу из штаба командующего капитана Зубова 1-го был бы построен для перехода в направлении г. Луцка.

Со своим ординарцем поручиком Висковским 1-м, капитан Зубов 1-й явился в штаб.

У входа домика-блиндажа построенного для штаба полка стоял взволнованный командир полка со своим адъютантом. Командир полка, поздоровавшись, сразу обратится к командующему батальоном со словами:

“... в Петрограде беспорядки, Государь в опасности, может ли твой батальон исполнить свой воинский долг?

На этот вопрос капитан Зубов 1-й сразу ответил:

...Ваше Превосходительство, я имею честь командовать батальоном полковника Кутепова, батальон как всегда, при всех обстоятельствах, готов исполнить свой долг до конца...”». [Там же. С. 180].

А теперь, прервав на миг рассказ капитана Зубова 1-го, вновь постараемся сами представить себе, или ответить самим себе на вопрос:

Смог бы 2-й батальон, шедший в рост на германские пушки и пулеметы, и обративший в бегство германскую дивизию, смог бы легендарный 2-й «кутеповский» батальон, подкрепленный другими верными гвардейскими фронтовыми частями, рассеять «петроградское беговое общество», как саркастически именовались вышедшие на улицы северной столицы запасные полки? Именовались даже теми, кто был не прочь воспользоваться внезапной активностью этих «запасников-бегунцов».

По сути вопрос ставится так: смогли бы части, не дрогнувшие под Стоходом и в «Кутеповском лесу», разогнать «петроградский майдан»?

Вопрос, не требующий ответа. Вернее, ‒ ответ очевиден:

Так называемой «февральской революции» оставалось жить несколько часов, как и ее наиболее активным участникам. Ровно столько часов, сколько идти до Петрограда гвардейским эшелонам.

Однако не хуже нас с вами знал этот ответ ‒ «начальник штаба Верховного Главнокомандующего», «генерал-адъютант М.В. Алексеев». И вновь принял меры.

Генерал Алексеев против 2-го батальона

Почетная задача идти на город Петроград и его усмирить

«Обняв капитана Зубова 1-го, командир полка приказал полковому адъютанту передать ему пакет литера “Д” за пятью печатями.

Вскрытый тут же пакет при помощи ординарца батальона гласил:

“...Резервному батальону преображенцев, с получением сего, немедленно выступить к погрузочным платформам и составить авангард... последующие распоряжения последуют дополнительно.

Ввиду возникших беспорядков в г. Петрограде, Лейб-Гвардии Преображенский полк назначается в отряд Особого назначения под командованием старшого командира полка, Лейб-Гвардии 4-го стрелкового Императорской Фамилии полка Свиты Его Величества генерал-майора Скалона; кроме этих двух полков назначен Лейб-Гвардии 3-й стрелковый Его Величества полк и одна батарея Лейб-Гвардии Стрелковой артиллерийской бригады.

По велению Его Величества генерал-адъютант Иванов назначен начальником частей, двигающихся на г. Петроград...

Мы должны подчеркнуть, ‒ даже много лет спустя с гордостью вспоминает полковник Зубов 1-й, ‒ что с северного фронта Его Величество, приказал командующему фронтом для посылки в Петроград самому выбрать бригаду пехоты. С северо-западного Его Величество приказал командующему фронтом также выбрать бригаду пехоты.

Когда же Его Величеству доложили об южном фронте, то Его Величество [лично выбрал] Лейб-Гвардии Преображенский, Лейб-Гвардии 3-й стрелковый Его Величества и Лейб-Гвардии 4-й стрелковый Императорской фамилии полки, с одной батареей Лейб-Гвардии Стрелковой артиллерийской бригады.

После прочтения пакета было выяснено, что измайловцы и егеря приступили к смене полка с позиций, и что 2-й батальон, как находящийся в резерве, является авангардом и может начать движение и погрузку.

...Дежурному офицеру приказано было кормить людей, а затем строиться...

Было приказано 2-му батальону двигаться на станцию Киверцы, где начать погрузку в эшелон и составить авангард, до прибытия к месту расположения штаба Отряда особого назначения, генерал-адъютанта Иванова.

Перед выступлением батальон был построен в середину на четыре фаса.

При гробовом молчании батальона, капитан Зубов 1-й объявил, что на полк Государем Императором возложена почетная задача идти на город Петроград и его усмирить, что полк вошел в Отряд особого назначения генерал-адъютанта Иванова, и что вместе с нами идут стрелки 3-го Его Величества и Императорской Фамилии полков.

Громкий дружный ответ прогремел в ответ: “постараемся Ваше Высокоблагородие”.

Грянуло “ура” в честь Государя.

Батальону приказано было стоять вольно, фельдфебелям приказано выяснить, кто болен, но в такую грозную минуту больных не оказалось.

Фельдфебеля доложили, что люди хотели бы нести на себе лишние патроны и ручные гранаты из двуколок. Разрешение было дано и пустые патронные двуколки были отправлены в патронные парки за патронами и гранатами.

За знаменем был послан подпоручик Митрофанов, так как штабс-капитан Ратьков-Рожнов 1-й, еще вчера вечером был отпущен в 1-й батальон командиром полка и не успел еще прибыть обратно.

Вернувшись к командиру полка ‒ командующий 2-м батальоном доложил, что батальон построен и два взвода пулеметов прибыли. В штабе полка пожелали всего хорошего и сообщили время, когда полк может подойти к станции Рожище.

Батальону походным порядком пришлось идти около 25-ти верст. При выходе из леса батальон был встречен Свиты Его Величества генерал-майором графом Игнатьевым, который здоровался с батальоном и благодарил его за боевую службу.

Ординарец 2-го батальона был выслан вперед к коменданту станции Киверцы, получив приказание сообщить, что батальон идет на погрузку, и чтобы к его подходу был приготовлен эшелон. Около 16 часов дня батальон составил ружья в козла у станции Киверцы.

Прибывшему на станцию Киверцы ординарцу 2-го батальона, комендант станции сообщил, что распоряжение от начальника передвижения войск юго-западного фронта получено, но составы от станции Сарны ‒ еще не начали проталкивать.

До наступления темноты 2-й батальон своими силами собрал вагоны и платформы и кое-как мог погрузиться. Людям в вагонах был выдан ужин и чай.

Шедший через станцию резервом паровоз был захвачен, прицеплен к составу и в него был посажен один офицер с двумя унтер-офицерами.

Полк, подошедший к станции Рожище, к 19 часам погружен не был, он был остановлен в ближайших деревнях.

Во 2-м батальоне не были известны все подробности вечера и наступившей ночи.

Настроение в батальоне среди офицеров и солдат было нервное». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 180-182].

Станет тут настроение нервным.

Государь в опасности, а толком ни поездов, ни погрузки!

Генерала Алексеева мы не знаем

«Утром 2 марта в вагон командующего батальоном явился комендант станции и передал телеграмму:

“...начальнику Отряда особого назначения от юго-западного фронта... по станциям линии Киев-Сарны-Рожище...

ввиду минования надобности в Отряде особого назначения и наступившего спокойствия в городе Петрограде ‒ движение отряда отменяется...

Полкам заступить на свои позиции...

генерал Алексеев”.

На эту телеграмму офицеры 2-го батальона ответили, что комендант рискует многим, так как генерала Алексеева мы не знаем, а нам известен генерал-адъютант Алексеев.

Комендант станции этого вопроса не углублял и быстро вышел из вагона.

Около полудня командующий батальоном был вызван к аппарату Юза, говорил командир полка. Командир полка сообщил, что получено распоряжение из Ставки об отмене движения на Петроград, по ленте Юза командир прочел телеграмму генерала Алексеева.

На что капитан Зубов 1-й доложил, что эта телеграмма подписана не генерал-адъютантом Алексеевым, а каким-то другим генералом Алексеевым.

На это командир полка сказал:

“...дисциплина нам не позволяет ослушаться приказания начальника штаба Его Величества...” “...генерал Скалон такого же мнения ‒ поэтому я отдаю тебе приказание разгружаться... утром я был у генерала Гурко ‒ там также получена эта телеграмма...”

С тяжелым сердцем было отдано приказание батальону разгружаться.

Батальон со знаменем был двинут в направлении деревни Белосток». [Там же. С. 182].

Подведем черту

Как видим, не зря убрали генерала Безобразова с командования Гвардией. А генералы, пришедшие ему на смену в критический момент слабину дали. Они, видите ли, не могут идти против «начальника штаба Его Величества». Да их скорее всего, и продвигали на эти должности, зная их характерологические особенности.

Впрочем, не знаю пока насчет генерала Скалона, но вот со стороны генерала Свиты Его Величества, командира Преображенского полка, Александра Александровича фон Дрентельна, это могла быть и не слабина, а позиция. Дело в том, что Дрентельн был дружен с генералом Владимиром Федоровичем Джунковским, в бытность последнего шефом жандармов, затеявшим клеветническую, и в настоящее время вполне разоблаченную, кампанию против Распутина. По словам генерала А.А. Мосолова, начальника Царской канцелярии, Дрентельн вполне разделял взгляды Джунковского, и именно поэтому был удален ‒ с повышением! ‒ из Свиты на полк.

Дрентельн принял Преображенский полк 3 января 1916 года, после назначения предыдущего командира полка графа Николая Николаевича Игнатьева на должность начальника штаба Гвардейской группы генерала Безобразова, и первоначально, как свидетельствует полковник Зубов 1-й сумел испортить отношения с офицерами полка, ветеранами боев 1914-1915 годов, так что чуть не произошел массовый отток офицеров из полка. После боев на Стоходе отношения в полку были в целом улажены, и возможно, что в обычных условиях Дрентельн так благополучно и командовал бы полком до победы.

Но также возможно, что верность Дрентельна Государю была уже поколеблена. Государыня в письме от 8 января 1916 года, пишет в частности: «Расспроси и про Дрентельна, который готовил для меня монастырь. Джунковского и Орлова следовало бы прямо сослать в Сибирь...

Слава Богу, что Дрентельн также ушел».

Полковник Зубов 1-й в своей работе отмечает также, что «после Св. Пасхи [1916 года], прибыл в штаб полка председатель Государственной Думы М. Родзянко». Официальной целью приезда «было свидание с сыном, который в это время был младшим офицером во 2-й роте». Неофициальной «был разговор с командиром полка» о той преступной кампании, которую, «в годину тяжелых испытаний, при поддержке некоторых слоев общества и генералов», председатель Думы начал «против имени Его Величества».

И похоже, что отпора со стороны командира полка председатель Думы не получил. Напротив. «По приказанию командира полка председателю Государственной Думы было отведено помещение в районе 1-го батальона, и он был приглашен в собрание 1-го батальона, где проводил время за беседами с офицерами батальона, но молодые офицеры вообще старались в разговоры не вступать, более старые из вежливости вели с ним разговоры на различные темы, избегая говорить о том, что происходит в Петрограде». [Зубов Ю.В. Указ. соч. С. 158].

Так что не исключен вариант, что Дрентельн также принимал участие в заговоре против Императора, или во всяком случае мог таковому сочувствовать. Об этом свидетельствует его столь быстрое согласие подчиниться телеграмме просто «генерала Алексеева».

Жаль, жаль, что полковник Кутепов был далеко!

Собственно, был Кутепов в самом Петрограде, и там пытался с подручными малыми силами навести порядок, и защитить Государя.

«Будучи монархистом до глубины души, ‒ (говорит о Кутепове его друг и товарищ по Лейб-Гвардии Преображенскому полку, флигель-адъютант Его Императорского Величества полковник Владимир Владимирович Свечин, председатель Союза ревнителей памяти Императора Николая II), ‒ и при этом не в европейском смысле этого слова, а в традиционно-русском, он понимал монархию не как определенную форму правления, а как Божественный институт.

Царь ‒ Император Всероссийский ‒ был для него Помазанником Божьим, власти коего повиноваться “не токмо за страх, но и за совесть сам Бог повелевает”». [Генерал Кутепов. Сборник статей. С. 184].

Одним словом, полковник Кутепов был как раз тот человек, который был так нужен в этот день.

Но верный 2-й батальон соединить со своим командиром не дали.

А ведь вместе ‒ страшная была бы сила!

Напрасно, доблестный капитан Зубов 1-й, своим верноподданническим сердцем уловивший фальшь в телеграмме из Ставки, доказывал начальству, что подпись в телеграмме не та. Не «генерал-адъютанта Алексеева», а какого-то неизвестного однофамильца.

Начальство дрогнуло, а может уже и изменило. 2-му Преображенскому батальону и другим гвардейским частям было приказано вернуться в место расположения.

На этом собственно все.

На этом, называя вещи своими именами, кончается и Русская история в собственном значении этого слова.

Но для нас важен сейчас еще один момент, не получивший до сих пор отражения в исторической литературе. Попрошу внимания.

Утро 2-го марта. Даже до той сомнительной и подписанной карандашом телеграммы Государя в Ставку, которая выдается до сих пор за «отречение», даже до этой телеграммы остается еще несколько часов.

То есть, по всем законам Божеским и человеческим, Император Николай II на момент получения 2-м батальоном телеграммы, подписанной «генерал Алексеев», остается полностью легитимным монархом, Помазанником Божиим и Верховным Главнокомандующим.

А генерал Алексеев, ‒ формально еще не ведающий о решении Государя, которому присягал на Кресте и Евангелии, ‒ уже снимает с себя, ‒ пусть пока в телеграфной форме,генерал-адъютантские вензеля.

Значение этого факта, сохраненного и донесенного до нас полковником Зубовым 1-м, переоценить невозможно.

И это окончательно подводит черту под «морально-политическим обликом» одного из главных убийц Российской Империи, предателя и клятвопреступника генерала Алексеева.

Расплата

В чем ошиблись генералы-изменники

Во всех этих черных делах, похоже помогал Алексееву «словом и делом», его лучший друг и единомышленник, плохо отмытый генерал Борисов, который давно уже утверждал, что армейские дела пойдут лучше, когда перейдут в руки «кухаркиных детей».

В одном только ошиблись русские генералы-изменники, как год с лишним спустя ошиблись генералы немецкие. «Алексеев и Борисов, как потом Гинденбург и Грёнер, оказались не в состоянии понять, что их планы довести войну без императоров, которые, как им казалось, только мешали им сделать это, обречены на провал уже потому, что-они-то сами как раз не были самостоятельными величинами, как им хотелось бы думать. [По большому счету, предатель и не может быть «кем-то». - БГ].

И поэтому, как только не стало Вильгельма II и Николая II, с разной скоростью исчезли и те, кто не смог понять опасности, которая исходила от подобного рода переворотов, особенно во время Великой войны.

Следующие слова Людендорфа прекрасно подходят к описанию проблемы, которая стояла как перед германским, так и перед русским командованием, как, впрочем, и к описанию ошибки, сделанной теми и другими:

Я предостерегал против попыток пошатнуть положение Императора в армии.

Его Величество был нашим Верховным Главнокомандующим, вся армия видела в нем своего главу, мы все присягали ему в верности. Этих невесомых данных нельзя было недооценивать. Они вошли в нашу плоть и кровь и тесно связывали нас с Императором.

Все, что направлено против Императора, направляется и против сплоченности армии.

Только очень близорукие люди могли расшатывать положение офицерского корпуса и Верховного Главнокомандующего в такой момент, когда армия подвергалась величайшему испытанию». [О.Р. Айрапетов «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию» - М.: Три квадрата, 2003, с. 199; Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914-1918 гг. Том второй. /Перевод с 5-го немецкого издания под ред. А. Свечина. - М., 1924. С. 305].

Слова Людендорфа еще слишком мягки для наших «присягопреступников» отечественного разлива. Гинденбург и Грёнер в ноябре 1918 года находились в положении неизмеримо худшем, чем чины русской Ставки в феврале 1917.

Германия ноября 1918 года стояла реально на пороге военного поражения, а Российская Империя начала 1917 года ‒ на пороге скорой и неизбежной победы. «Согласно человеческому разумению Германия могла только отсрочить победу России, сама же окончательная победа этой последней казалось неизбежной», ‒ свидетельствует злейший враг России, а тогда германский солдат Мировой войны Адольф Гитлер [Майн Кампф. - М., 2000. С. 164].

Практически теми же словами говорит об этом, и генерал Людендорф, оценивая положение сторон на конец 1916 года, и особенно подчеркивая возросший технический потенциал России, в частности обилие снарядов [Людендорф. Указ. соч. Том первый. С. 244-246].

Черчилль же просто говорит об Императоре Николае II, что к марту 1917 года «режим, который в Нем воплощался, которым Он руководил, которому своими личными свойствами Он придавал жизненную искру ‒ к этому моменту выиграл войну для России» [в оригинале это звучит так: «the regime he personified, over which he presided, to which his personal character gave the vital spark, had at this moment won the war for Russia» - Churchill W.S. The World Crisis 1914-1918. Vol. 1. – N-Y. 1927, pp. 227-229].

И если Гинденбург и Грёнер в ноябре 1918 года поступили просто не мудро и не чистоплотно, то к характеристике действий наших «февралистов», что военных, что прочих, и слов-то не подберешь, одни междометия.

И ведь, судя по всему заговорщики наивно полагали, что народ и армия поддержат перемену власти. Станут надежной ее опорой за дарованные «права и свободы».

Люди, погубившие тысячелетнюю русскую народную государственность оказывается даже не понимали мироощущения русского народа, в сознании которого послушания достойна лишь священная, сакральная власть Богом поставленного Царя, а начальникам подчиняться надо лишь в силу тех полномочий, которыми Царь их наделил.

Это и был до сих пор не понятый отечественными «интеллигентами» фактор «Х», сводящий на нет все усилия по поражению Российской Империи в войне, ‒ неискаженная, святоотеческая («византийская», как сказал бы Константин Леонтьев) Православная вера русского народа и его Царя, творившая из Русской Императорской Армии железную стену во время Великого отступления 1915 года, и «окопного сидения», и превращавшая ее ряды в неостановимую стальную фалангу при наступлении, возглавляемом достойными командирами.

Когда не стало Царя ‒ для русского солдата не стало и законных начальников.

Генералы-изменники, ‒ некоторые до конца жизни, ‒ так и не поняли, и не осознали, что приказы офицеров, даже ведущие на верную смерть, солдаты безоговорочно исполняли потому, что в своих начальниках они видели царских слуг, и после отстранения Царя офицеры в глазах солдат утратили право и честь командовать ими.

Так же как моментально в глазах простых русских людей потеряла легитимность и всякая гражданская власть. С неотвратимой неизбежностью началось разложение армии и государства, корабль российской государственности стал с невероятной скоростью разваливаться и тонуть.

Взамен священной власти Русского Царя для русского человека со 2-го марта 1917 года наступила «воля», быстро перешедшая в пресловутый русский бунт, «бессмысленный и беспощадный».

Потому и пришлось большевикам пролить море крови, что только будучи обескровлена смогла Русь принять не сакральную власть. Но законной любую такую власть, Русь в глубине души, ‒ или, говоря «по-научному», ‒ на генетическом уровне, ‒ не считала ни при советской власти, где было «все вокруг народное, все вокруг мое» [не считая краткого периода с 1937 по 1953 год, когда личная диктатура Сталина, дала в глазах народа хотя бы иллюзию легитимности той власти, именем которой и правил вождь], ни сейчас не считает.

Откуда и идут все преступления как сверху, так и снизу.

Неудачи или даже неуспеха у нас с весны быть не могло ‒ Царь снаряды запас

Но вернемся к генералу Алексееву. Поспешив снять свои вензеля и пожиная плоды своего предательства, отныне «просто генерал» Алексеев стал Верховным Главнокомандующим. С 11 марта 1917 года фактически, а с 1 апреля ‒ хорошая дата! ‒ официально.

Пробыл на этом посту около трех месяцев, ни стратегического, ни иного прочего таланта не проявив. 21 мая был заменен генералом Брусиловым, (также никаких полководческих данных «в условиях свободы и народоправства» не проявившим), и отозван в Петроград в качестве военного советника правительства.

Князь А.В. Друцкой-Соколинский в своих мемуарах приводит весьма характерный разговор с Алексеевым летом 1917 года:

«Лично мне в бытность мою в Могилеве не пришлось вести с Алексеевым продолжительных бесед. Однако, будучи уже в отставке и живя в Смоленске, я встретил генерала Алексеева на улице в самый день возвращения его из Москвы, где он присутствовал на знаменитом Государственном совещании [12-15 августа 1917 года], созванном Керенским.

Мы разговорились, и тогда Алексеев мне между прочим сказал:

“Подло то, что эти подлые кадеты «спихнули» Николая, когда мы почти заканчивали наши приготовления к весенней кампании.

Эти господа были в полном курсе наших работ главным образом по артиллерийскому снабжению и прекрасно знали, что с весны немцы были бы буквально засыпаны, сметены нашими снарядами; знали, что той феноменальной мощи артиллерийский огонь, который мы развели бы, выдержать немцам было бы невозможно!

Знали, что неудачи или даже неуспеха у нас с весны быть не могло, и потому они поспешили «спихнуть Николая», так как наличие военного успеха делало революцию фактически невыполнимой и невозможной”.

Думая об этом моем разговоре с Алексеевым, мне представилось, что его слова “спихнули Николая” ‒ слова столь непочтительные, бестактные и неприличные, глубоко врезавшиеся мне в память, ‒ указывали на неизжитые еще тогда Алексеевым неприязненные чувства к личности отрекшегося Государя». [Князь В.А. Друцкой-Соколинский. Цит. соч. С. 50-51].

Но значительно больший интерес представляют выделенные слова Алексеева, что в готовящемся весеннем наступлении нас ожидала победа, ‒ ввиду полного артиллерийского превосходства над противником. Сам Алексеев занимался чисто военными вопросами, значит отнюдь не он обеспечил русской армии то грандиозное превосходство, которое должно было просто смести врага.

Только один человек в Империи вынужден был заниматься сразу и вопросами стратегическими и вопросами мобилизации промышленности для победы в войне, и многим-многим другим.

Это сам Государь Император, Верховный Главнокомандующий Николай II, при котором, несмотря на все усилия «аппарата Ставки», Русская Императорская Армия одерживала победы.

Снарядов действительно было заготовлено столько, что они обеспечивали, по словам начальника ГАУ генерала А.А. Маниковского, такую плотность артиллерийского огня по всей длине русского фронта, которая сравнима с плотностью артиллерийского огня под Верденом. Этих снарядов хватило и на Гражданскую войну, и осталось даже на Великую Отечественную.

Вот только Империи они не помогли.

Последние шаги

Про дальнейшую судьбу много возомнившего о себе генерала осталось сказать немного.

30 августа 1917 года «для возможно более безболезненной» ликвидации выступления генерала Лавра Корнилова, Алексеев, по просьбе А.Ф. Керенского, принял должность его начальника штаба. После 12-дневного пребывания в должности, 9 сентября отказался от нее и вернулся в Петроград.

После Октябрьской революции Алексеев 11 ноября выехал в Новочеркасск, где с согласия Донского атамана генерала Каледина приступил к созданию Добровольческой армии. В декабре на Дон прибыл генерал Корнилов.

В декабре Алексеев вошел в состав Донского гражданского совета. Между Алексеевым и Корниловым, вообще не симпатизировавшим друг другу, (как, напомним, терпеть не могли друг друга Рузский и Алексеев), начались трения, приводившие к столкновениям, носившим весьма резкий характер.

Наконец они кое-как поделили между собой власть: Алексеев ведал вопросами финансов, внутренней и внешней политики, а Корнилов принял командование армией. Алексеев участвовал в Кубанском походе Добровольческой армии и после смерти Корнилова возвратился с армией в Донскую область.

С развитием добровольческих формирований Алексеев 18/31 августа 1918 года принял звание Верховного руководителя Добровольческой армии и при нем было создано Особое совещание, выполнявшее функции правительства.

Следует подчеркнуть, что ни политических, ни стратегических дарований командование Белой армии не проявило ни при Алексееве, ни Деникине. Во многом из-за этого самоотверженный героизм русских офицеров, вставших грудью против людоедского большевицкого режима Ленина-Свердлова-Троцкого, был обречен на неуспех.

Любопытно, что последние месяцы жизни и политической деятельности, Алексеев выступал «неофициально» с позиции необходимости восстановления монархии.

Вместе с тем, что значительно более важно, категорически осуждал любые формы сотрудничества т.н. «белых государственных образований» со странами Четверного союза и декларировал принципы «верности союзническим обязательствам России в войне».

При этом весь 1918 год оружие и припасы Добровольческой армии поступали исключительно из Германии через Донского атамана Краснова, который предлагал наиболее реалистичный план свержения большевиков, опираясь на германскую армию.

Так что разговоры Алексеева про монархию внушают определенное сомнение в их искренности.

Скончался 8 октября 1918 года от воспаления легких и после двухдневного многотысячного прощания был похоронен в Войсковом соборе Кубанского казачьего войска в Екатеринодаре9.

Для любознательных можно отметить, что воспаление легких ‒ пневмония, провоцируется безнадежием, в любой его форме, в том числе, когда нет надежды оправдать себя. [См., напр.: Гурьев Н.Д. Страсти и их воплощение в болезнях (соматических и нервно-психических). /По благословению Высокопреосвященного Амвросия, архиепископа Ивановского и Кинешемского. - М., 2000].

В Послесловии к своей «Анатомии измены» Виктор Сергеевич Кобылин приводит следующее свидетельство командира Марковской дивизии генерала Николая Степановича Тимановского, приведенное начальником штаба дивизии полковником Артуром Георгиевичем Битенбиндером в «Открытом письме» в редакцию газеты «Новое русское слово» 28 июня 1969 года:

«Однажды вечером генерал Алексеев и я сидели на скамейке под окном дома, в одной из станиц на Кубани. Мы погрузились в свои думы.

Генерал Алексеев поднял голову, тяжело вздохнул и промолвил:

“Николай Степанович! Если бы я мог предвидеть, что революция выявится в таких формах, я бы поступил иначе”.

И генерал Тимановский добавил от себя:

Старик не предвидел возможности гражданской войны, а теперь предчувствовал ее катастрофический исход.

В несвязанном разговоре, генерал Тимановский проронил слова:

‒ Старика мучили угрызения совести, он жалел.

Какие угрызения совести мучили генерала Алексеева, о чем он жалел, генерал Тимановский не сказал».

На это Виктор Кобылин дает следующий комментарий: «Прочитав это письмо, я не сразу вспомнил, где я читал о таких же угрызениях совести. И потом вспомнил.

В Евангелие от Матфея».

Надо полагать ‒ в 27 главе.

Подведем итоги

В русско-японскую и в Первую мировую войну впервые в русской военной истории сложилась ситуация, когда верхушка Императорской армии, состоящая, ‒ по удивительному совпадению, ‒ из членов враждебных православной России тайных обществ, главной, или основной для себя целью войны считала борьбу не с врагом внешним, а с врагом внутренним, под которым подразумевался «отсталый царский режим».

В японскую войну одержать победу над «режимом» не удалось ‒ Гвардия, казачество и «черная сотня» отстояли Престол и Отечество. Реваншем в войне с «внутренним врагом» для «новой военной элиты» стала Первая мировая война. Тем более, что в победе над внешним врагом сомнений быть не могло.

Силы Антанты настолько превосходили силы Тройственного Союза, что вопрос удушения последнего военными или экономическими методами, а вернее их совокупностью, был лишь вопросом времени. Но участником этой победы, ни в коем случае не должен был стать «царизм».

Безбожно-либеральная рационалистическая идеология настолько овладела душою русского «образованного общества», что сама мысль, о том, что Русское самодержавие, одержав победу в Великой войне, сохранит народные симпатии, и станет на годы, если не на десятилетия несокрушимым для потуг «лучших людей» прийти к нему на смену, была для «общества» страшнее поражения в войне.

Тем паче, что о революции типа Октябрьской, пока был Царь, «обществу» и в голову не приходило, а без нее хоть на вторых ролях как-нибудь, но в победу Антанты бы вползли. Как и писал в известном письме 1918 года П.Н. Милюков.

Ну а раз главный враг определился, то меры приняты были именно против него: затягивание войны, и уничтожение защитника режима, прежде всего в лице Императорской Гвардии.

«Методология затягивания» становится ясной уже в процессе ознакомления с Записками генерала Федора Петровича Рерберга о японской войне. Но нужна была конкретика, чтобы раскрыть «Исторические тайны Великих Побед и Необъяснимых Поражений» применительно уже к войне Мировой и к февральской катастрофе.

Такую конкретику и дали, в первом приближении, такие факты, как преступное затягивание Босфорской операции со взятием Царьграда, разрывающей блокаду России, и, повторим еще раз, ‒ преднамеренное, ‒ как однозначно установлено в нашем расследовании, ‒ уничтожение Императорской Гвардии в запрограммированно неудачных сражениях.

«Свержением царизма» личные цели генералов-изменников в войне были достигнуты. А почему все потом пошло не так как думалось и хотелось, «военная элита» и ее духовные потомки по сей день понять не желают, да и не способны понять.

В февро-марте 1917 года «русское образованное общество», руками предавшей Царя военной верхушки, наконец одержало победу над столь ненавидимым «обществом» русским православным самодержавием. Оно проиграло страну, проиграло себя, жизни своих семей, имущество, произведения искусства, тысячелетние культуру и цивилизацию… Оно поставило, наконец, на грань духовного и физического уничтожения русский народ ‒ хранитель вселенского православия.

Но войну с царем «общество» выиграло, и очень гордилось этим. А духовные потомки этого «общества» гордятся этой победою и сейчас.

ИСТОРИЯ ГРОЗИТ ПОВТОРИТЬСЯ ВНОВЬ...

1 Рерберг Ф.П. Исторические тайны Великих Побед и Необъяснимых Поражений. – Мадрид, 1967.

2 Краснов П.Н. Душа армии; Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни. Т. II. - Париж: Танаис, 1970; Воейков В.Н. С Царем и без Царя; Винберг Ф. Корни зла.

3 Отречение Николая II. - М., 1990. С. 182.

4 Князь В.А. Друцкой-Соколинский. На службе Отечеству. С. 29-30.

5

6

7

8

9 Список генералам по старшинству. 1914. С.239; Список Генерального штаба. 1914. С.79; Кобылин В.С. Анатомия измены. – СПб.,2005; Залесский К.А. Кто был кто в Первой мировой войне. - М., 2003. С. 15-18; Мультатули П.В. Отречение, которого не было. - М., 2010; труды, указанные в тексте.  


Возврат к списку